Жанна Тигрицкая (junetiger) wrote,
Жанна Тигрицкая
junetiger

О бездельниках и неряхах.

Вчера я прочитала в журнале моей подруги Ольги Аллеман (v_strannik) пост о том, как живут в Германии некоторые наши бывшие соотечественники, иногда даже бравирующие тем, что они и не планируют работать — ведь прекрасно чувствуют себя, живя на пособие. Оля дала ссылку на фоторепортаж и комментарии одной молодой женщины, показавшей всем желающим свой быт и образ жизни, который многих читателей поверг в шок. Читатели недоумевают: как можно быть такой неряхой, да еще не стесняться демонстрировать это на весь белый свет! Я написала, что есть люди, для которых грязь — норма жизни, они ее не видят, и пообещала рассказать о семье родственников моего мужа. Рассказ вышел немного клокастым, потому что часть материала я скопировала из романа «История моих ошибок», в котором семейка описывается гораздо подробнее, а часть в роман не вошла, но сюда я её выкладываю — жаль, что не могу проиллюстрировать фотографиями для наглядности.

«Я бы еще размышляла, стоит или не стоит поддерживать отношения с таким странным человеком, если бы в очередной раз он не появился в компании своей сестры. Вообще-то мне это не понравилось, потому что я считала, что ему следовало спросить меня, хочу ли я ее видеть в своем доме. Однако, будучи человеком воспитанным, я проявила максимальное гостеприимство, угощала и развлекала ее. Она была на десять лет моложе брата, такая же дремучая и невоспитанная, но капризная и избалованная, что вполне естественно при такой разнице в возрасте. Из нее прямо выпирала какая-то недоразвитость и примитивность: вроде молодая девушка, а одета и ведет себя, как деревенская бабка, даже говорит тягуче, нараспев, да еще очень низким голосом, почти мужским: «А-а я-я не-е зна-а-ю-ю, хо-о-чу-у я-я ил-и-и не-е хо-о-чу-у!» Ужас какой-то! В следующий раз они опять появились вместе и стали звать меня к себе домой, чтобы познакомиться с родителями. Я упиралась, сколько могла: мне и детки-то не больно нравились — чего было к родителям тащиться, но уж очень сильно насели — опять я уступила.
Много чего мне довелось увидеть в жизни, но ни дома такого грязного, ни людей таких убогих встречать не приходилось. Мать производила впечатление какой-то сектантки, только что вернувшейся из многолетнего пребывания где-то в глухой тайге и совершенно отрешенной от окружающей действительности. А отец, отставной военный, заслуживал пера Гоголя или Диккенса. Это был, как мне показалось на первый взгляд, какой-то злобный карлик, забившийся в угол продавленного потертого дивана, на котором, по-видимому, и был зачат их старший сын. Его коротко стриженная головенка, со следами былой красоты, едва возвышалась над столешницей придвинутого к дивану тяжеленного стола, застеленного покоробившейся от времени клеенкой. Его поза казалась очень странной: он ухитрялся одновременно скрючиться и развалиться на этой мебельной реликвии. Из рук он не выпускал мундштук со вставленной в него сигаретой без фильтра, который ежеминутно подносил к губам, втягивал в себя вонючий дым и на выдохе произносил какую-нибудь длинную ехидную и пакостную тираду. Затем следовала очередная затяжка — и соответствующее мерзкое высказывание. Казалось, что лексикон этого человека состоит только из грубых, жестоких и злобных слов и выражений, которые и произносились-то с какой-то злорадной и презрительной интонацией. Он оплевывал всё и вся вокруг. Вот так он высказывался по поводу того, что показывали в тот вечер по телевизору: самого уважаемого политического обозревателя того времени, доктора наук, профессора, внешне похожего на Госсекретаря США, он назвал бездарем и идиотом, ничего не понимающем в политике, а самую популярную советскую певицу, лауреата международной премии -
безголосой шлюхой. Он и со мной начал так же разговаривать, заявил, что я дура, если считаю свою родину Южным Уралом, хотя так было написано в наших школьных учебниках.

Мать никогда не работала, да и домом занималась, спустя рукава, поэтому ходила перед мужем на цырлах, поддакивая и подчиняясь беспрекословно. В их трехкомнатной казарме царила махровая армейская дедовщина, а старший по званию - подполковник — был настоящим изощренным садистом.
Выйдя в отставку и получив хорошую квартиру в нашем городке без всякой очереди, он опять остался недоволен и конфликтовал со всеми окружающими: соседями, в гаражном кооперативе, на работах. Правда, потрудиться ему выпало только в двух местах: в маленьком населенном пункте дурная слава моментально распространяется повсюду, так что, потеряв вторую работу, он безуспешно пытался устроиться в следующую организацию — но народная молва уже выписала ему волчий билет, и его никуда не брали.»

«В большой трехкомнатной квартире царил такой бардак, будто семья только что переехала: в гостиной кроме обшарпанного шкафа, полутора-спальной железной кровати, продавленного дивана, ободранной тумбочки с телевизором и громоздкого крестьянского стола, двумя пирамидами грудились поставленные одна на другую мятые и грязные картонные коробки, видимо, наполненные несметными сокровищами, накопленными этой парочкой скупердяев и нерях за долгую жизнь. На них были накинуты, прямо скажем, несвежие хлопчато-бумажные тряпки с застиранными следами то ли былых трапез, то ли нераскрытых милицией преступлений. На казавшихся подслеповатыми окнах осел толстый слой пыли — судя по интенсивности затемнения, они не мылись уже несколько лет: ведь наш городок находится в лесу и воздух здесь очень чистый, к тому же окно гостиной защищала от природных осадков полутораметровая лоджия. Возможно, что окно не мылось намеренно - ведь оно выходило на южную сторону: то есть пыль служила защитой от яркого солнца. Только интересно, от чего такая же грязь защищали окна, выходящие на север — от мороза? Нигде в квартире не было паласов — на полу красовался голый линолеум с почерневшей посередине тропинкой, проложенной грязной обувью или ногами. Штор на окнах не было — наверное, не сочли нужным тратиться на их покупку, ведь квартира находилась на восьмом этаже. Правда, в гостиной висели на полу-оборванных крючках какие-то тряпки с разводами и захватанными немытыми руками краями — по всей видимости, «гардины» иногда задвигали.
Воздух в квартире был спертый и прокуренный, ведь глава семейства не выпускал изо рта мундштук с дешевой и вонючей сигаретой — то ли «Лайка», то ли «Дружок», прикуривая очередную от непогасшего окурка предыдущей. Окна были наглухо закрыты круглый год: хозяин не любил сквозняков — должно быть, боялся, что свежий воздух не выдержит такого осквернения атмосферы и вынесет его реактивной струей из загаженной квартиры прочь.
Кухня производила не менее удручающее впечатление: окрашенные масляной краской стены были осквернены застарелыми потеками и брызгами, плита хранила следы кулинарных изысков неумелой поварихи за прошедший месяц — не менее, а сравнимая с ней по обилию грязи раковина с отбитой в некоторых местах эмалью была заполнена ворохом грязной посуды. В их ванной я бы никогда не рискнула помыться — это было просто опасно делать в такой грязи. На раковине в пластмассовой коробке (из-под патронов?), наполненной липкими ошметками , в мутной жиже плавал скользкий обмылок, бывший когда-то куском хозяйственного мыла. Зубные щетки и паста отсутствовали — семья не считала нужным чистить зубы.
Венцом этого свинарника оказался туалет: ни разу не мытый с момента вселения унитаз и стоящая рядом картонная обувная коробка с мятыми газетами, использованными в качестве туалетной бумаги — на нее они тоже не тратились. Уж не знаю, кто их предостерег от выбрасывания этих обгаженных клочков в унитаз, и каким образом и как часто они выносили их в мусоропровод, но в день моего визита гора высилась Монбланом над ржавым озерцом потерявшего белизну фаянсового изделия.
Сказать, что этот дом и эти люди вызвали у меня чувство брезгливости и омерзения — значит вообще ничего не сказать. Меня до сих пор передергивает от отвращения при воспоминании о них. Через двадцать лет мой сын побывал в этом доме и вернулся с квадратными глазами: он тоже никогда ничего подобного не видел: за эти годы они так и не удосужились хотя бы побелить потолок или переклеить обои — все пришло еще в больший упадок. А посреди спальни вырос курган из притащенных с помоек вещей, совершенно необходимых злобному карлику для жизни. Надо признаться, что сразу же после его смерти дочь все сокровища выбросила на свалку, сделала косметический ремонт и вымыла окна — видимо, в следующий раз этим займется кто-то другой, когда она сама покинет земной чертог: по крайней мере уже тринадцать лет она не обременяет себя уборкой.»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 51 comments