Жанна Тигрицкая (junetiger) wrote,
Жанна Тигрицкая
junetiger

Category:

История моих ошибок. Глава 28. И упало каменное слово на мою, еще живую, грудь.

В отличие от утверждения Анны Ахматовой в стихотворении, частью которого является название этой главы, я была абсолютно не готова к обрушившемуся на меня горю. Мне на помощь пришли взрослые люди, жены директора и его заместителей, на своей машине возили, чтобы оформить необходимые документы, отправили телеграмму моим родственникам. За полчаса до наступления нового года приехали муж сестры и мать, которая, не успев переступить порог, начала на меня орать: «Это ты виновата: не уберегла его!» Мне стало плохо, и я от ее крика ушла в ванную, где потеряла сознание. Может, нас с Сережей пришлось бы хоронить рядом, если бы не зашла проверить мое состояние жена зам директора по капитальному строительству, врач по профессии, с которой мы были особенно дружны. Зная, что мать меня не любит, она решила, что приехал один зять, но не найдя меня ни на кухне, ни в комнате, спросила, где я. Зять указал на санузел, она открыла дверь и увидела испугавшую ее картину: мать сидит на бортике ванны, скрестив на груди руки, а я лежу на цементном полу бесформенным мешком, уткнувшись лицом в основание унитаза. Она бросилась ко мне, но мать попыталась ее остановить: «Да не беспокойтесь Вы так — у нее с детства бывают обмороки. Полежит и придет в себя». Все это мне рассказала сама Людмила гораздо позднее, а тогда она подхватила меня и в одиночку перетащила на диван, сделала какие-то уколы и вскоре я пришла в себя. Когда она стала укорять мать за бесчувствие, та, не стыдясь ответила: «А я, вообще приехала купить себе новые сапоги, планировала поездку на зимние каникулы, а тут повод такой удачный подвернулся. Грех было не воспользоваться!». Как говорится, комментарии излишни. Людмила, да и все остальные, были в шоке от того, как себя вела и что говорила моя мать. Сапоги она, конечно купила, как и кучу других вещей для сестры, и все время пыталась заставить меня померить обновки, чтобы понять, подойдут они ей, или нет. Зная, что моя мама не способна любить никого, я и не ждала от нее ни сочувствия, ни поддержки, но и к глумлению над моим горем готова не была, ведь тело моего мужа ещё даже не было предано земле.
Все эти страшные дни Людмила бросала свою семью, чтобы поддержать меня и как друг, и как врач. Я никогда этого не забуду, мы очень близко сошлись с ней и дружили много лет. Ей тоже не слишком повезло в жизни. Она родилась и выросла в Ленинграде, детство и юность провела в нищете, так как отца в семье не было, а мама была простая, почти неграмотная женщина, получавшая гроши и едва сводившая концы с концами. Девочка же росла красавицей: она была похожа и на Бриджит Бардо, и на Наталью Кустинскую — эффектная блондинка с голубыми глазами. Конечно,при такой внешности хотелось и одеться красиво — ведь даже правильно ограненный бриллиант нуждается в изысканной оправе, чтобы приобрести роскошный вид и стать еще большей драгоценностью. Поклонников было море, но Людмила была воспитана в строгости, и ничего не позволяла, ждала своего принца, который не замедлил появиться.
Это был очень приятный молодой человек из хорошей, интеллигентной семьи, инженер по холодильным установкам. Встречались они недолго, поженились по безумной любви, и даже вскоре получили свою комнатушку в коммуналке почти в самом центре города. Неважно, что она была темной и сырой, а окно выходило в облезлый, темный двор, похожий на каменный мешок, в который никогда не заглядывало солнце. Семья мужа Людмилу не жаловала — нищая простолюдинка не входила в их планы: даже когда она поступила в медицинский институт, их отношение не изменилось, как, впрочем, и после рождения внучки. Свекровь пилила, пилила своего сыночка, настраивая его денно и нощно против молодой жены - в конце концов отношения испортились, и дело уже попахивало разводом, нужен был только толчок, чтобы поставить последнюю точку. И тут, вернувшись как-то домой пораньше, она застала мужа с другой женщиной, причем этот идиот, едва натянув трусы, выпрыгнул в окно (благо жили они на первом этаже), предоставив женщинам возможность самим разрешить эту пикантную ситуацию. Естественно, Людмила развелась, а бывший муж пустился во все тяжкие, его выгнали с завода, где он трудился в конструкторском бюро, он пошел в службу быта ремонтировать холодильники, окончательно деградировал и спился. Дочка, когда выросла, захотела посмотреть на отца, нашла его и, ужаснувшись при виде сизолицего, трясущегося всем телом и шамкающего почти абсолютно беззубым ртом, старика, тут же ретировалась и никогда его больше не видела.
Людмила стала вечером работать в аптеке, а ночью дежурить в больнице, чтобы обеспечить дочери счастливое детство, а не такое, как у нее самой. Как-то она возвращалась домой из института, шел проливной дождь, но у нее был зонтик. Пробегая мимо кинотеатра, она вдруг услышала обращенные к ней слова: «Девушка, вы не возьмете меня под свой зонтик? Мне бы до метро добежать, а то льет, как из ведра.» Людмила увидела стоящего под козырьком интеллигентного мужчину, которому она годилась в дочери и ответила: «Конечно, только зонтик-то маленький, а плечи у вас широкие — все равно, промокните.» Тогда мужчина вдруг предложил: «А давайте мы посмотрим новый фильм в этом кинотеатре — вдруг, когда мы выйдем, дождь уже кончится, и зонтик вообще не понадобится!» Людмила согласилась, ведь дочка была в тот вечер у бабушки, а новых фильмов она уже лет сто не видела — вот так они и познакомились, Валерий проводил ее до дома, но в гости не напрашивался, что ей очень понравилось. Однако, на следующий день он пришел с огромным букетом, коробкой конфет, фруктами и бутылкой «Шампанского», и началось его активное и длительной ухаживание. Впрочем, оно было безуспешным, потому что он был женат и имел двоих уже взрослых детей, а Людмила не собиралась ни разрушать чужую семью, ни становиться любовницей, пусть даже такого приятного, обеспеченного и высокопоставленного человека. Для него развод был практически невозможен - он мог потерять все: начиная с партбилета и кончая работой, но, видно, так глубоко в его душу запала неприступная красавица, что он-таки развелся и сделал ей предложение, которое она приняла без колебаний, убедившись, что ее искренне любит умный и достойный человек, за которым она будет, как за каменной стеной.
Именно за ней она вскоре и очутилась. Валерий Иванович оказался патологически ревнивым, никуда жену не отпускал, боясь, что у нее появится поклонник помоложе. Но самое ужасное — это то, что его щедрость моментально испарилась сразу же после появления штампа о браке в паспорте: он не разрешал Людмиле покупать себе даже необходимую одежду: она, бывало, приобретет какую-нибудь обновку и оставит у нас с Сережей, чтобы потом, под праздник, надеть, уменьшив цену вдвое. Он дошел даже до такой низости, как попрекать ее дочь куском хлеба: видите ли, ребенок слишком много ест! Он очень боялся потерять Людмилу, но своей нескрываемой жадностью и безосновательной ревностью вызвал сначала обиду, затем раздражение, а впоследствии и неприязнь, переросшую в ненависть, как со стороны подрастающей дочери, так и самой Людмилы. После первого развода он все оставил жене и детям, переехал в наш городок, где возглавил строительство лабораторных корпусов нового института и получил двухкомнатную квартиру на троих. После развода с Людмилой он уже не проявил такой щедрости, поделив даже вилки и ложки.
Квартиру они разменяли, Люда с дочерью переехала в однокомнатную, правда, дочка, закончив школу, вернулась в Ленинград и поступила в мамин институт, который и закончила в срок, выйдя замуж и родив Людмиле внучку. Они с мужем распределились в один из южных городов, где вскоре получили собственное жилье. Так что в своей квартире моя подруга обитала одна, правда, недолго: ей едва исполнилось сорок три года, она была красавицей, прекрасной хозяйкой, работала в амбулатории при заводе, где трудилось множество мужчин. Один очень интересный и обаятельный инженер покорил ее сердце, но замуж за него выйти она отказалась наотрез — уже, видимо, была сыта по горло двумя предыдущими браками. В итоге она уехала в Москву, поменяв квартиру, а у меня родились дети, которые никому оказались не нужны, поэтому, стараясь компенсировать отсутствие в их жизни бабушек, я любила, и ласкала их с утроенной силой, и посвящала каждую минуту своей жизни именно им, да и телефона тогда еще не было — и мы потерялись. Но я никогда не забуду того, что, возможно, обязана ей жизнью.
Помогали и другие, преимущественно старшее поколение, взявшее меня под свое крыло, потому что нашлись люди которые злорадствовали: так ей и надо, а то жила, как королева, никогда с «авоськами» не ходила, не то, что мы, вечно нагруженные сумками, как ишаки! Разговоров и сплетен было много, придумывались какие-то невообразимые небылицы — на такое способна только больная психика. Почти два месяца я не ночевала дома: не могла заснуть даже после приема лошадиной дозы снотворного, в чужом доме было легче. Меня приютили родители близнецов и еще одна семья, проживавшая в коммуналке, где пустовали две комнаты, в одной из них мне и поставили раскладушку. Я сразу же вышла на работу, хотя начальство предложило взять отпуск и съездить к родителям, чтобы немного прийти в себя, но Вера, насмотревшись на похоронах и поминках на мою маму, жестко распорядилась: «Не вздумай сделать такую глупость! Дома она тебя окончательно доконает.» Да я и не собиралась: не было сил ехать, и предстояло отмечать девятый и сороковой дни. К тому же мне все время казалось, что Сережа ждет меня, скучает и зовет, я готова была поселиться на кладбище.
Спасла работа: вдруг оказалось, что я всем нужна: народ повалил валом — кто-то искал понадобившуюся статью в журнале, а потом просил перевести отрывок. Кто-то приносил репринт и интересовался, правильно ли он понял содержание, не надеясь на свое знание английского. Даже с французским языком вдруг пришлось иметь дело. Голова не варила совершенно, приходилось делать титанические усилия, чтобы хоть что-то сообразить, но никто не роптал, если я ошибалась. Уже много позднее я оценила тактичность окружавших меня в институте людей: никто не выражал мне сочувствия или соболезнования, все приходили по делу, но при этом засиживались, рассказывали какие-то новости из институтской жизни, про выставки, проходившие в это время в Москве, про театральные и кино-премьеры. Только через полгода,летом, ребята стали мне потихоньку признаваться, как страшно им было заходить в мой кабинет, как они боялись показаться бесчувственными и наглыми, давая мне очередное задание. Но умные люди решили, что только таким образом можно вывести человека из состояния шока: надо, во-первых, загрузить его голову работой, чтобы хоть на время вытеснить черные мысли, а во-вторых, не оставлять в одиночестве. Ну, как мне не помнить этих, в общем-то, совершенно посторонних людей, проявивших такое великодушие, понимание и сопереживание, со временем, и правда, облегчивших мою боль!
Вера, которая до этого появлялась на работе не чаще одного-двух раз в неделю, проводила рядом со мной весь день, причем, практически, не закрывая рта: она говорила и говорила, рассказывая о своей жизни, о трех сестрах, о родителях, о подругах, о том, как училась в институте и где работала. В выходные она приглашала меня к себе и тоже тормошила, не давая уйти в свои мысли, советуясь со мной и по поводу воспитания сына, и выбирая новый фасон платья, и, вообще, обо всем на свете. Наверное, ни один самый титулованный и известный психотерапевт в мире не сумел бы оказать помощь пациенту так квалифицированно и эффективно, как это удалось сделать Вере - она, безусловно, оставалась самым близким для меня человеком в течение двух последующих лет. Да и я уже стала почти членом ее семьи, стараясь хоть чем-то отблагодарить ее за поддержку: занималась английским с ее сыном Васей и французским - с отпрыском ее подруги-соседки, мыла окна и посуду, штопала дырявые пятки на Васькиных носках, циклевала вручную паркетные полы, клеила обои, а, когда Вера поехала на три недели отдохнуть в Болгарию, перебралась к ней, чтобы вести хозяйство и присматривать за ее сыном.
У Веры судьба сложилась нелегко: семья была простая — папа до пенсии трудился на заводе токарем, мама сидела дома, поработав до рождения детей уборщицей, а дочерей было четверо, к тому времени все уже работали, закончив институты, у всех были свои семьи. Только Вера осталась без мужа - то есть она выходила замуж, но развелась. История ее неудачного брака могла бы показаться образцом глупости и безответственности, если бы не заставила ее так страдать, особенно из-за предательства ее близких. Ей было всего 17 лет, когда к ним в гости из Ленинграда приехал однополчанин отца, чтобы повидаться с другом и показать Москву своему 24 летнему сыну. Верина семья из шести человек занимала комнату в коммуналке. Гостей уважили, предоставив им кровать, а девочек уложили на полу. Ночью великовозрастный сынок сполз потихоньку с койки на пол и фактически изнасиловал Веру, зажимая ей рот рукой. Никто ничего не услышал: дети сладко спали, оба отца храпели, изрядно выпив накануне, а мать, заторможенная, как зимняя муха, даже днем, и ухом не повела. Так бы никто ничего и не узнал, если бы Вера не забеременела. Трясясь от страха, она рассказала родителям, что случилось, когда гости уже давным-давно вернулись домой, насладившись всеми прелестями столичной жизни. Чтобы не попасть в тюрьму, подонку пришлось жениться, причем родители с обеих сторон обвиняли в произошедшем только Веру, не захотевшую убивать своего ребенка, который никому не был нужен.
Вот так она стала мамой в 18 лет. С мужем она практически не жила, так как он плавал по дальним странам, зарабатывал хорошие деньги, но жене отдавал гроши. Вера научилась шить и стала брать заказы, а поскольку в магазинах ничего приличного не продавалось, а салонов и ателье, где шили одежду на заказ, катастрофически не хватало, то у нее не было недостатка в клиентах. Из-за того, что мать не захотела возиться с внуком, Васю пришлось отдать в ясли-сад и пойти работать на завод. Вот так она и вкалывала, живя на зарплату и откладывая все заработанные шитьем деньги на квартиру. Наконец, она накопила на первый взнос, чтобы построить кооператив. Никто ей не помог ни копейкой: ни ее родители, ни, тем более, его. Вася уже учился в школе, когда они вселились в небольшую двушку. Муж пару раз приезжал на побывку между плаваньями, а на третий раз заявил, что все эти годы жил с буфетчицей на своем судне, она недавно забеременела, и он должен на ней жениться, поэтому требует развода и раздела жилплощади, поскольку, по закону, половина принадлежит ему. Вера попробовала доказать в суде, что он не имеет никакого отношения к этой квартире, просила выступить свидетелей. Чужие люди пытались за нее заступиться и помочь сохранить так тяжело заработанное ею жилье, а родители даже на заседание не явились. Пришлось ей опять калымить, чтобы выплатить подонку, сломавшему ее жизнь, половину стоимости квартиры, она залезла в долги — подруги дали, кто сколько мог, но не родители и не сестры, которые очень удачно вышли замуж и ни в чем не нуждались. Видимо, не имея надежного семейного тыла, брошенная и преданная в тяжелую минуту своими близкими, Вера прекрасно понимала, что мне рассчитывать не на кого, и что мое горе не только не вызывает у родителей никакого сочувствия, а даже некоторое злорадство, ведь мать мне неоднократно говорила, когда Сережа был жив: «И за что он только тебя так любит?», а теперь я осталась одна, абсолютно беззащитная и перед ними, и перед целым миром, который, к счастью, оказался ко мне гораздо добрее, чем собственная семья.
Сережины родственники на похороны не приехали, хотя мы прождали их еще один день, зато появились через месяц:приехал дед и муж старшей из двоюродных сестер. Я оставила их ночевать в квартире, а сама ушла к знакомым на раскладушку. Вернувшись утром, обнаружила, что во всех шкафах кто-то бесцеремонно порылся, на мой немой вопрос Гриша кивком указал на деда — тот искал деньги и облигации, но на деньги была куплена мебель, а бумаги хранились в сейфе у Сережи на работе. Была суббота - я собиралась на кладбище. Дед отказался ехать под предлогом, что ему тяжело будет, ведь дорога дальняя (менее десяти остановок на автобусе от дома до погоста), он, видимо, надеялся еще что-то найти в моем доме. У Сережиной могилы я рассказала Грише все, что мне удалось узнать об обстоятельствах гибели мужа, о том, что ни один адвокат не хотел браться за дело, узнав, что ДТП совершила министерская машина. Наконец, я упросила прекрасного человека, который не побоялся противостоять государственному аппарату. Он мне сказал, что более безобразного расследования не видел за все тридцать с лишним лет своей юридической практики, мы пытались бороться полтора года, требуя поменять следователя — натурального подонка с гестаповскими глазами и замашками, но так ничего и не смогли добиться. Когда говорят, что в нашей стране сегодня царит беспредел, я только усмехаюсь: а что — в семидесятые годы его не было?
Гриша тоже со мной поделился информацией: оказывается дед днем, когда я была на работе, пошел по соседям искать на меня компромат, и один запойный алкаш, которому ни я, ни Сережа ни разу не дали денег в долг, а на самом деле на выпивку, видимо, решил свести со мной счеты, а, может, просто это был бред свихнувшегося забулдыги, но он наворотил такую ахинею, что милиция просто обязана была меня арестовать, прихватив,как улику ружье, из которого я и убила мужа. Гриша-то, конечно, понял, что из себя представляет сизоносый сосед, но дед-то, оказывается,еще и разорился на бутылку водочки, чтобы помянуть внука с новым другом, он ведь и сам был большим любителем спиртного, вот они и снюхались. Еще Гриша сообщил, что тетка целый месяц пилила деда, добиваясь, чтобы он поехал и все у меня отобрал, а из квартиры выгнал. Она почему-то решила, что квартиру оставят деду. Я была благодарна Грише за предупреждение и за теплые слова поддержки, переданные им от жены. Когда мы вернулись, застали у меня в доме распивающих очередную бутылку деда и соседа-алкаша, которого я тут же выставила за дверь. Пьяный дед распалился и начал на меня наскакивать, требуя вернуть деньги, которые он дал Сереже на новое пальто и на обручальное кольцо пять пять тому назад и облигации. Я была в таком шоке, что потеряла дар речи, хорошо, что зашла приятельница и пригрозила вызвать милицию, если он не прекратит хулиганить и оскорблять меня. Я находилась на грани нервного срыва: рыдала и тряслась всем телом, Гриша скрутил деда и повел на автобус, чтобы вернуться домой, пообещав, что они с женой постараются сделать все, что будет в их силах, чтобы дед здесь больше никогда не появился.
Самое главное — что я и не собиралась оставлять себе эти бумажки, тем более, что никто в стране не верил, что за них когда-нибудь дадут хоть какие-то деньги. Сережа их забрал по просьбе бабушки, которая тогда еще была жива, но обнаружил, что тетка успела украсть две трети, и только, чтобы и остальную часть она не прикарманила, он привез их в Москву, причем хотел выбросить в урну еще на вокзале, да я не дала — ведь они принадлежали его маме, поэтому мы должны были их сохранить Но после всей вылитой на меня грязи, я решила, что лучше выброшу их в мусоропровод, чем отдам злобной ведьме. Однако, тетка не угомонилась — написала на меня заявление в милицию. Ко мне пришел участковый, чтобы понять, что происходит. Он, конечно, предварительно навел все справки, а выслушав меня, посочувствовал и даже оставил свой домашний номер телефона (в соседнем городке эта роскошь цивилизации уже была доступна, а у нас появилась только через пятнадцать лет) и посоветовал в следующий раз не пускать бывших родственников в дом. Он также обещал помочь и предупредить своего сменщика, чтобы он, в случае чего, не дал меня в обиду.
В феврале на каникулы приехала моя мать. С тех пор, как мы с Сережей перебрались в Подмосковье, она зачастила на экскурсии по столичным магазинам. Правда, в этот раз она привезла мне моего любимого котика Юрашу, который заслуживает отдельной главы, потому что он дважды спасал меня от смерти. Я предупредила мать о том, что сказал участковый, и не напрасно: дед появился опять. Мать дверь не открыла, он отправился к соседу, а она потихоньку вышла и, приехав ко мне на работу, позвонила с проходной и вызвала на разговор. Не успела я появиться, как она начала на меня орать, не стесняясь присутствия посторонних. По ее мнению, я ни на что не имела права и должна была все отдать деду-алкашу, а, вернее, Сережиной тетке. Когда я, в слезах, поднялась к себе в кабинет, Вера сразу все поняла, позвонила начальнику, отпросила нас с работы и потащила мою мать в юридическую консультацию, чтобы ей адвокат объяснил, кто и на что имеет право. В консультации мать так скандалила и орала на меня, что юрист приняла ее за свекровь и просто обалдела, поняв, что она моя родственница, а не мужа. Адвокат раскрыла толстенные книги и не просто зачитала текст, а еще и пальцем провела по строчкам перед ее глазами. Мать, поджав губы, утихомирилась и вышла, а адвокат покачала головой и сказала мне: «Д-а-а, вам не позавидуешь: мало того, что мужа любимого потеряли, так еще родственники рвут на части. А с такой мамашей вам и свекровь не нужна. Держитесь и не сдавайтесь: закон на вашей стороне».
Мы переночевали у Веры, утром мать отправилась по магазинам, а мы ко мне домой, чтобы окончательно решить вопрос с дедом. В опорном пункте милиции никого не оказалось, была суббота. Тогда мы зашли к родителям близнецов и попросили помочь. Жена осталась с детьми дома, а муж, прихватив, для верности, еще одного общего знакомого, пошел с нами. Не успели мы войти в квартиру, как появился пьяный дед и с порога начал обзывать меня, не забывая, однако, требовать деньги, облигации и даже наши обручальные кольца. Ребята его быстро утихомирили, а Вера рассказала о нашем визите к адвокату. Этого он не ожидал, хотя, наверняка, и тетка справки у юристов навела, а орал он, потому что надеялся, что, раз прав не имеют, так, может, получится взять на испуг. Наконец, поняв, что ему ничего не светит, дед собрался в обратный путь. Втроем мы доехали до метро, Вера отправилась домой, а мы с дедом на вокзал. Перед посадкой в поезд уже протрезвевший дед мне признался, что не хотел ехать, но дочь заставила, угрожая, что не будет иначе за ним ухаживать. Больше я его не видела.
От всего пережитого мое здоровье разбилось вдребезги: спать могла не более трех-четырех часов, выпив сильнейшее снотворное, из почек вдруг полезли камни, о существовании которых я даже не подозревала, болело сердце, было тяжело дышать, совершенно не могла есть. При росте в 170 сантиметров я весила менее 50 килограмм, то есть была кожа, да кости. С приходом весны и наступлением теплых, солнечных дней, я стала понемногу приходить в себя. Конечно, главным образом, благодаря стараниям Веры, да и других ребят из нашего института, в первую очередь, Кирилла.
Tags: "История моих ошибок" роман, проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments