Жанна Тигрицкая (junetiger) wrote,
Жанна Тигрицкая
junetiger

Categories:

История моих ошибок. Глава 13. Боже, годы ушли!

Закончились школьные годы, отгремел выпускной вечер, началась новая жизнь, полная испытаний, первым из которых были вступительные экзамены в ВУЗ. Дорогу на физический факультет мне перекрыл окулист, а на иностранные языки в местный университет поступать не хотелось, поскольку он славился своим убожеством на весь город. Дело в том, что за 5-6 лет до этого у нас был только провинциальный заштатный пединститут, который готовил учителей, в основном, для сельских школ. Преподаватели были предпенсионного возраста, то есть английский учили либо еще до войны, либо сразу после нее, конечно же, по учебникам, написанным советскими авторами. Чему можно было научиться у этих «корифеев», ни разу не беседовавших с иностранцами, не видевших ни одного фильма или телепередачи на английском языке, но при этом абсолютно уверенных в том, что лексика Диккенса — это тот словарный состав, который и используется в речи современников. После живого, настоящего английского, богатого специфическими конструкциями и идиоматическими выражениями, обилием синонимов и фразеологизмов, тот убогий и схематичный вариант языка, который предлагался в данном вузе, для выпускников нашей школы был просто неприемлем. Что толку в том, что он стал громко именоваться университетом — сколько не повторяй «халва», во рту слаще не станет!
Джеймс знал об этом не понаслышке - его младшая дочь училась в этом богоугодном заведении, и, когда первые выпускники нашей школы направились в этот, так называемый, «университет», он начал обивать пороги начальников всех уровней, чтобы из наших сформировали отдельную группу и начинали обучение не с азов, а хотя бы с книг Агаты Кристи. Самой удивительное, что ему удалось это пробить! Как же наших ребят возненавидели эти убогие преподаватели, все их силы были брошены на то, чтобы доказать, что в нашей школе ничему не научили, а все выпускники - малограмотные и кичливые идиоты. После первого курса от группы осталась только половина — остальных выгнали, причем зверствовала только кафедра английского языка, по остальным предметам наши были лучшими студентами. Надо сказать, что обстановка на других факультетах была совершенно нормальная, видимо работавшие там сотрудники были умными людьми и хорошими специалистами, там и научная работа велась серьезная, и студентов всячески поощряли и привлекали к исследованиям. А на инязе в поте, а, вернее, в яде лица неустанно трудились не обремененные семьей одни «синие чулки» с нездоровой психикой по причине гормональных расстройств. Студенты, даже самые забитые, приехавшие из дальних деревень (для них выделялись квоты) и живущие в общежитии, в котором их нещадно шмонали днем и ночью, роптали между собой, а нашим, городским, гонористым, знавшим истинную цену своему прекрасному английскому, вообще не было житья. Поэтому Джеймс всех моих одноклассников просил либо ехать поступать в другие города, либо советовал тем, кто послабее, идти в новый, только что открывшийся пединститут.
Мне хотелось поехать в Москву, школу я закончила с медалью, а английский везде сдала бы на «пятерку», поэтому все дороги были открыты, по крайней мере, мне так казалось. Но мои родители не собирались отпускать свою жертву на свободу: никакой Москвы, будешь учиться дома, в крайнем случае, можешь поехать в Сибирь с Гришей и там поступить в университет, а он за тобой будет присматривать. Так как в ссылку мне ехать не хотелось, то после целого ряда скандалов пришлось оставаться на месте. Джеймс напрасно обрывал наш телефон, пытаясь убедить родителей не губить мою будущую карьеру: «Большому кораблю — большое плавание. Наташе здесь нечему учиться, она просто потеряет пять лет жизни.» Все было бесполезно. Пришлось отправляться в местное заведение, гордо, но не заслуженно именуемое «университет». Конечно, я сразу поступила, сдав язык на «отлично» и отдыхала весь август.
Наступило 1 сентября, и нам объявили, что мы едем на картошку. Собрались на вокзале, прождали университетское руководство часа два-три под проливным дождем (не знаю, почему нас не завели в само здание), и нас распустили по домам. Половина первокурсников сразу слегла от простуды, я заболела ангиной и появилась на занятиях с десятидневным опозданием. Из выпускников нашей школы опять, с большой неохотой, сформировали спецгруппу, таким образом, я увидела все те же лица, что и в школе. Нашим куратором и преподавателем английского языка назначили, видимо, самого надежного ( в смысле травли студентов) человека — ту вредную даму-методиста, которая руководила педпрактикой у однокурсников Володи и демонстрировала такие изъяны дикции, что ей впору было ходить на занятия к логопеду, а уж никак не обучать других. Меня она, конечно помнила, тем более, что именно ей я сдавала вступительный экзамен, а до этого мы выступали с Андреем на университетском смотре художественной самодеятельности со своим спектаклем на английском, и нас там представили, как студентов, то есть мы защищали честь этого вуза, будучи еще школьниками. За год до поступления я завоевала первое место на республиканской олимпиаде по английскому, при награждении тоже присутствовали представители университета, все знали, что я лучшая. Тем не менее, войдя в аудиторию и увидев меня, старая знакомая сразу же заявила безапелляционным тоном: «Вы не сможете учиться здесь! Лучше сразу уходите!» Я просто обалдела от такой наглости, но потом справилась с оторопью и спросила, почему. Ответ был еще круче: «Вы слишком больны для учебы, не потянете!» Ну, вторая пророчица Ванга — ни больше, ни меньше! А медучреждения города должны были бы просто передраться из-за такого прозорливого диагноста!
И началась пятилетняя война. В первом же написанном мной сочинении она повычеркивала все идиомы и влепила мне «тройку», а на вопрос, что это значит, гордо ответила: «Я таких выражений не знаю!», она даже не удосужилась открыть справочник! Зато мой ответ означал, что я вызов приняла и сдаваться не собираюсь: «Если Вы их не знаете, это еще не значит, что их нет! Посмотрите в словаре!» Про глупость и хамство этой дамы даже не хочется писать, она оказалась дочерью какого-то чекистского начальника-душегуба, так что, видимо терзать людей в их семье было и призванием, и привычкой. Эта бездарь украла у меня два года жизни, хотя и на третьем, и на четвертом курсе ничего кардинально лучшего увидеть не пришлось.
Сначала был какой-то недоумок, в мятом, перепачканном мелом задрипанном костюмчике, в убогих очёчках, лет тридцати, с редкими, торчащими в разные стороны вихрами на нечесаной голове, и нечищеными зубами, судя по запаху изо рта, небольшого росточка, и, по-видимому, такого же скудного интеллекта, чье знания языка заканчивалось за рамками предписанного программой учебника. Однако, чтобы продемонстрировать свое "великолепное" владение языком, а заодно и поставить на место - очень низкое, на уровне его давно не видевших щетки, обшарпанных ботинок со сношенными каблуками и обмахренных, заляпанных грязью, отворотов болтавшихся на его костлявой заднице брюк — зарвавшихся, самонадеянных студентов, он придумал способ, который практикует и по сей день (об этом я прочитала в Интернете и долго смеялась, а потом написала о том, что это его ноу-хау — может патентовать — с шестидесятых годов, но продажный модератор не пропустил мое вполне безобидное замечание на сайт). Видимо, полистав накануне вечером словарь, он выбирал какое-нибудь редкое слово — название инструмента или конской упряжи и, наверное, потратив полночи на заучивание, утром огорошивал не ожидавшего никакого подвоха студента каверзным вопросом: «А как будет по-английски .... (швеллер, штангенциркуль, разводной ключ и т.д. и т.п.)?» Естественно, мы не знали, ведь все-таки учились не в ПТУ. Не получив ответа, он откровенно торжествовал: «Ну вот! А еще претендуете на хорошую отметку, не зная таких элементарных вещей!» Судя по запискам в Интернете, в последнее время он переключился на сельское хозяйство и переработку нефти (в тексте фигурировал доильный аппарат и ректификационная колонна). Вот такой ерундой нам забивали головы не способные поделиться с нами знаниями неучи. Почти всю жизнь я проработала переводчиком в разных академических институтах, только последние десять лет перед пенсией преподавала в вузах, поэтому попыталась через Интернет успокоить ребят: «Не берите в голову! Случится вам работать переводчиком — за один-два месяца освоите терминологию и необходимую лексику — я это знаю по собственному опыту.» А некоторые наивные дурочки, наверное, приехавшие из таежной глубинки, восторгались в Сети его глубокими знаниями! Это жалкое существо, по-видимому, обозначенное в паспорте как «мужчина», на самом деле, на представителя этого мужественного пола совершенно не походило, скорее на огородное пугало с метлой. Впрочем, и фамилию оно носило подходящую — Веников.
На следующий год нас осчастливили еще одним гоголевским персонажем: только что вышедшей из декретного отпуска лошадью в человеческом обличье. В одном из рассказов Виктории Токаревой описывается девушка-маникюрша, похожая на царевну-лягушку ( по словам автора, девушка, конечно, была царевной, но было совершенно очевидно, что еще совсем недавно она, все-таки, была лягушкой). Вот и наша «наставница» внешне немного напоминала женщину, но и по фигуре, и по ржанию, и по движениям напоминала тяжеловоза-битюга, только, безусловно, проигрывая ему в интеллекте. Видимо, конское строение ее челюсти мешало ей произносить английские фонемы, в ее устах фраза «This is my mother» звучала приблизительно так: «Зыс ыз май мазер». Неплохо для университетского преподавателя, не так ли? Ее новаторская методика обучения просто не нуждается в комментариях — это был бред сивой кобылы.
Но, видно, все-таки есть в этом мире какая-то, пусть скудная, доля справедливости: на последнем курсе нам, наконец, повезло! Преподавал у нас превосходно владевший языком переводчик, интеллигентный, широко образованный человек с прекрасным чувством юмора и загадочным именем Фуад. Он, конечно же, не был принят в штат этой «кузницы высокопрофессиональных кадров», поскольку не являлся ни физическим, ни моральным уродом, достойным этого паноптикума, а трудился почасовиком. Вот с ним можно было вдохнуть полной грудью туманный и соленый от морских волн воздух Альбиона, наслаждаться беседой на любую, а не заданную и вызубренную тему, найти ответ на вопрос, возникший при чтении какой-то только что добытой новой книги. У нас и чисто человеческие добрые отношения сложились очень быстро и легко. Только жаль, что всего год понаслаждались, но и на том спасибо!
По всем остальным предметам учиться было можно: кто-то интереснее преподавал, кто-то скучнее, но никто специально не заваливал и не издевался, так что кафедра английского языка являлась, к счастью исключением.
Мне очень нравились лекции и семинары интеллигентной пожилой дамы — специалиста по зарубежной литературе, жаль только, что занятия проводились на русском: видимо, на английской кафедре не нашлось ни одного ценного кадра, способного рассуждать о достоинствах и недостатках произведений англоязычных писателей и анализировать оригинальные тексты на родном для них языке. Зато наша лекторша обладала широким кругозором, богатой лексикой и подлинным интересом к своему предмету, поэтому, написав на третьем курсе у нее работу, посвященную моему любимому писателю Голсуорси, и высказав там свое собственное мнение о героях «Саги о Форсайтах» и «Современной комедии», которое противоречило общепризнанным характеристикам главных персонажей, я сразу вызвала ее интерес и одобрение. Моя работа ей так понравилась, что она предложила мне писать диплом, продолжая исследовать любимую тему. Естественно, зав. английской кафедрой мне тут же это запретила: «Диплом может написать любой дурак, а вот попробуйте госэкзамен сдать!» Конечно, на госэкзамене все наши акулы сидели в ряд, поблескивая острыми, как бритва, зубами, готовыми кромсать студенческую плоть, и помаргивая маленькими хищными глазками, выискивающими мельчайшие, как планктон, недочеты, чтобы ринуться всем скопом в атаку и растерзать несчастную жертву. Но об этом чуть позже.
Мне также нравилась психология и педагогика. Преподаватель наш был мужчина средних лет, невозмутимый и основательный, на все задаваемые ему вопросы отвечал подробно и неторопливо, разжевывая материал так, что даже самый тупой студент не мог не понять. Мне, как активной и непоседливой студентке, он поручил написать курсовую на совершенно новую, неизученную тему: « Эмоции в жизни человека, их формирование и назначение». Уверена, что фамилии Юнга и Симонова в нашем университете вообще никто не слышал, по крайней мере, их книг в библиотеке не было, так что, если бы не помощь моего руководителя и Центральной библиотеки, меня бы ждал неизбежный провал. Но, просто обожая узнавать что-то новое, я так увлеклась этой темой, что всерьез начала подумывать о переводе на психологический факультет МГУ, в чем нашла горячую поддержку своего шефа. Родители, как всегда, без всяких объяснений, были категорически против. А мне, видно, сердце что-то подсказывало, потому что уже через десять лет я лично познакомилась с автором теории эмоций и работала в возглавляемом им институте.
Удивляет упорство родителей: ведь я только что вышла замуж, а Сережа учился в одном из самых престижных московских вузов — казалось, сам Бог давал нам возможность соединиться. Оказывается в МГУ принимали переводом из провинциальных университетов старшекурсников на психфак (в нашем вузе такого факультета не было), правда, с потерей курса, но с возможностью досдать те предметы, которых у нас не было, даже общежитием обеспечивали. Увы, я была так выдрессирована матерью, что не могла ей перечить. Но и кафедра английского языка меня отказалась отпускать, как было заявлено руководителю моей работы (цитата из стихотворения Сергея Михалкова: «Такая корова нужна самому»): «Нам самим нужны хорошие студенты! Ищите на других факультетах!» Еще бы: училась-то я почти на одни «пятерки», конечно, кроме английского, по нему ставилась только «четверка», так как по мнению нашей крысы-Ларисы на «пять» язык знают только англичане, даже ОНА сама только на «хор.» - возвысила меня до своего уровня. Но я, неблагодарная, такой чести не оценила!
Я была одной из лучших студентов и по всем общественным предметам, по крайней мере, у меня по ним всегда были одни «пятерки», если учесть, что эти науки считались на всех специальностях главными и оценивались довольно строго, то особенно могу гордиться успехами в политэкономии: на всем факультете было только две отличные отметки: у моего одногруппника, получившего красный диплом, и у меня. С первого курса меня пригласили в Студенческое Научное Общество, где я с удовольствием принялась исследовать разные социальные проблемы и выступать с докладами на конференциях, просвещая остальных, более занятых зубрежкой английского языка, студентов. Помню, как рассказывала о работе Энгельса о происхождении частной собственности и назначении брака, и как меня засыпали провокационными вопросами парни с других факультетов, пытаясь смутить, но не на ту напали! Наверное, наш преподаватель получил гораздо большее удовольствие от того, как я отщелкала провокаторов, живо поставив всех волонтеров на место, чем от самого реферата, ведь работу мирового классика он, должно быть,практически знал наизусть.
Параллельно с учебой по своей специальности мы, как и все гуманитарии тех лет, посвящали один день в неделю на первых трех курсах освоению другой профессии — медсестра гражданской обороны. Мы изучили кучу предметов, даже зачем-то научились выписывать рецепты на разные лекарственные формы, зазубрив при этом все дозировки, освоили всевозможные перевязки и получили кучу другой информации, которая впоследствии очень мне пригодилась отнюдь не на полях сражений, а в обычной, мирной жизни, особенно когда родились мои дети. Единственное, что мне никак не давалось — это уколы, почему-то я боялась их делать, руки тряслись и, конечно, мои пациенты очень страдали, поэтому, когда во время дежурства я шла по больничному коридору в полной боевой готовности, со шприцами наперевес, к вверенной мне палате, больные с криками: «Ребята, спасайся, кто может! Наташка идет нам ж...ы колоть!» бросались врассыпную, как тараканы с кухонного стола у неряшливой хозяйки. Зато остальные процедуры,по-моему, приносили им радость. В ночное дежурство поспать не удавалось, потому что один за другим тянулись мои подопечные на сестринский пост, попросить кто таблетку, кто градусник, кто давление померить. Но все это были только предлоги, им хотелось поговорить, послушать мои рассказы о прочитанном, о жизни, о тех местах, где я побывала. В те времена ведь люди не имели возможности много ездить и видеть, а потом скучно в больнице было лежать — а тут что-то новенькое.
Особенной популярностью пользовались мои лекции по гражданской обороне у мужской половины университета, готовившейся примерить погоны младших лейтенантов в нагрузку к полученному диплому. Видимо, офицерам с военной кафедры так надоело ковать из гражданских оболтусов героических защитников Отечества, что они придумали оригинальный ход: некоторые занятия (причем никто не знал какие и когда) проводили девушки-старшекурсницы, я была единственной представительницей своего факультета на этом поприще. Лекции проходили при полном аншлаге, «курсанты» внимательно слушали и писали подробные конспекты, но самое удовольствие — десерт- ожидало их в конце: офицер ненадолго покидал аудиторию по каким-то своим делам, и тут начиналась вакханалия: на преподавательский стол со всего амфитеатра летела стая бумажных голубиных посланий: с номерами телефонов, с приглашениями на вечеринки, концерты, в кино, и даже театры, но больше всего на свидания. Если в начале занятия самой большой вольностью, на которую отваживался только один смельчак, был заданный придушенным полушепотом вопрос: «Девушка, а вы замужем?», то в конце, видимо, от почерпнутой на уроке информации об ужасах и опасностях, подстерегающих мужчин на поле боя, у ребят просто сносило крышу, и в голове оставалась только одна мысль: успеть продолжить свой род. Бесполезно было демонстрировать обручальное кольцо на пальце — в запале они не считали его аргументом. Но тут возвращался командир, строил их, они хором, по-армейски, благодарили за лекцию, и я отбывала под охраной преподавателя. Финита ля комедия. За эту просветительскую деятельность меня наградили знаком «Отличник гражданской обороны», чем рассмешили моего мужа, а я так очень даже гордилась признанием моих скромных заслуг.
Училась я, вообще очень легко, у меня была прекрасная память, мне достаточно было услышать сообщение или прочитать что-то всего один раз, и я сразу запоминала информацию, после сессии нужное оставалось в голове, а ненужное стиралось. Как же меня ненавидели две сестрицы-зубрилки, не отрывавшие своих мягких мест от жесткой студенческой скамьи в прямом смысле этого выражения. К счастью, в те годы дороже ценились светлые головы, а не мозолистые задницы - все-таки, как нас учили в школе: это люди произошли от обезьян, а не наоборот. Пожалуй, пришла пора рассказать о нашей группе поподробнее.
Tags: "История моих ошибок" роман, проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments