Жанна Тигрицкая (junetiger) wrote,
Жанна Тигрицкая
junetiger

Category:

История моих ошибок. Глава 11. Первая любовь.

Проводившиеся в нашей школе внеклассные мероприятия были настолько необычными и интересными, что привлекали множество посетителей, которым Джеймс был всегда рад, ведь это давало ему возможность продемонстрировать во всей красе наши достижения. Естественно, что на таких вечерах предполагалось говорить по-английски, и, конечно же, те старшекурсники или выпускники университета, которые надеялись придти на работу в нашу школу, старались получить приглашение.
Этот вечер был посвящен Шекспиру и состоялся в его день рождения (и смерти) — 23 апреля. Я заканчивала седьмой класс, то есть была ровесницей Джульетты, а мой романтический характер и отсутствие любви в семье явились той хорошо удобренной почвой, на которой готов был распуститься цветок первой любви, вот тут, как раз вовремя, и садовник появился.
Народу собралось очень много — полный зал. Не помню, была ли официальная часть, как это было принято в те годы, а вот концерт, конечно же, состоялся: читали стихи, пели песни на английском, танцевали, музицировали на фортепиано и, конечно же, была постановка, в которой играла я. Все прошло «на ура», после спектакля я переоделась и направилась в актовый зал, где предполагались всякие игры, развлечения и танцы. Не успела я войти, как увидела, что Джеймс делает мне знак рукой, подзывая к себе. Рядом с ним стоял молодой человек необыкновенной красоты и вообще не советского вида: невысокий брюнет с горящим взглядом, сросшимися на переносице бровями, орлиным носом и самоуверенной улыбкой, даже его поза говорила о том, что он очень доволен собой и чувствует себя здесь, как дома. Вот так Джеймс нас представил друг другу: «Наташа, это Владимир Андреевич, он работает переводчиком и очень любит Шекспира. Владимир Андреевич, а это наша «звезда» Наташа, которая только что исполнила главную роль в пьесе. Вы хотели с ней познакомиться — пожалуйста!». Естественно, это было сказано по-английски, соответственно и поприветствовали мы друг друга на этом языке. Затем Володя спросил Джеймса: «А на каком языке мы будем беседовать?» Джеймс лукаво улыбнулся, наверное, предвкушая предстоящий эффект, и сказал: «Наташе все равно, а на мероприятиях в нашей школе русский, вообще, под запретом.», затем повернулся ко мне и стал что-то обсуждать, а я ему отвечала. Слова Джеймса о том, что мне без разницы, на каком языке говорить, вызвало у Володи некоторое удивление, а когда он услышал, как мы болтаем на английском, то он просто обалдел: я же была совсем девочкой, в глубокой провинции, и шел только 1964 год. Мы отошли к окну и пол вечера проговорили обо всем, что только могло придти в голову. Девчонки-старшеклассницы без конца пытались пригласить его на танец, но он всем отказывал. Потом меня куда-то вызвали (наверняка, специально подстроили, чтобы он освободился), и я ушла, даже не попрощавшись — подумаешь: мало что ли народу к нам приходит в школу!
Прошло лето. В июне Джеймс договорился и выкупил для школы все путевки на турбазе, расположенной в лесу на высоком берегу реки у городской черты. Поехали одни старшие классы, так как предполагалось, что говорить мы будем только на английском — нечто вроде языковой практики. Условия, конечно, были ужасные: жили мы в бараках, человек по 30 в комнате, никаких удобств, туалетом таким можно было бы напугать даже каторжан в сибирской ссылке, а от столовской баланды у всех разболелись животы. Да еще погода нам подкузьмила: зарядили бесконечные дожди, а мы после десятидневного «ареста» в бараках должны были, в соответствии с программой отдыха, провести недельку в горах. Нас довезли на электричке до этих самых гор и повели по раскисшей и разъезжающейся под ногами глинистой тропе в тайгу. Места, вообще-то, были живописные: невысокие, поросшие хвойными и лиственными деревьями горы, бурливые речки, стремительно несущие вниз хрустальные потоки и рокочущие громче пролетающих самолетов. Конечно, было и несколько романтических моментов и впечатлений, но, когда палатки насквозь промокли, одежда пропиталась грязью, а из продуктов осталась почему-то лишь кукурузная крупа, из которой Джеймс самолично варил «мамалыгу» (никто другой не умел), то бытие полностью подавило все возвышенное в нашем сознании и одержало убедительную победу, как и было предсказано классиками марксизма-ленинизма. Вернулись мы больными, злыми и расстроенными, правда, за июль и август наши душевные и физические раны благополучно затянулись, и 1 сентября мы с радостью и энтузиазмом собрались в любимой школе, готовые к новым приключениям и трудовым будням.
Наша школа располагалась в старом районе города, застроенном, в основном, деревянными одно-двухэтажными домами, улицы были тихими, машины проезжали по ним крайне редко. Деревья, видимо, посаженные одновременно со строительством домов, сильно разрослись, разветвились, так что даже в ливень можно было остаться сухим, если спрятаться под густую крону. Осенью, в листопад я любила неспешно идти вдоль посветлевшей улицы, загребая ногами кучки опавшей листвы, толстым слоем покрывавшей асфальт, представляя себя каравеллой, медленно раздвигающей золотистые волны, на пути в неведомые страны, находящиеся где-то на самом краю земли. И шорох листьев казался почти загадочным, будто кто-то неведомый и незримый нашептывал мне на ухо о том, что ждет меня в будущем, ласково повторяя мое имя: «Наташ-ш-ша, Наташ-ш-ша...»
А пока была школа с ее уроками и домашними заданиями, я писала стихи, не только для души, но и для дела: даже не стихи, а целые поэтические сценарии для конкурсов и смотров художественной самодеятельности, чтобы все номера были связаны какой-то логической нитью и преподнесены публике не сухо, а интересно и необычно. В общем, скучать мне было некогда, как, впрочем, и отвлекаться на всякую ерунду.
Как-то в конце октября Джеймс нам объявил, что в школу на педпрактику придут старшекурсники из университета. Видимо, будучи не очень высокого мнения о наших учениках (детки-то, и впрямь, были непростые), он попросил нас не издеваться над студентами, а всячески помогать им во всем, чтобы они могли получить и необходимый опыт, и хорошие отметки. А к нам в группу попросился Владимир Андреевич, и Джеймс, будучи наслышан о его талантах, с огромным удовольствием, пригласил его. Я с некоторым трудом вспомнила, кто это, но сердце опять не екнуло. И вот появилась целая орава во главе с удивительно неприятной дамой-методистом, которая всегда была чем-то недовольна и разговаривала исключительно сквозь зубы ( даже по-английски, хотя артикуляция в этом языке очень активная: губы то растягиваются в узкую щель, то широко раскрываются, чтобы получились настоящие английские звуки, абсолютно не похожие на наши родные).
Отвергая все ординарное и скучное, Джеймс, будучи творческой личностью, и на этот раз вознамерился поразить всех. Он задумал провести урок, посвященный изобразительному искусству, то есть ведущий должен был рассказать о видах и жанрах, о материалах, применяющихся в живописи, графике и скульптуре, о разных эпохах и направлениях, о том, как художественные стили были связаны с историей человечества. На эту лекцию планировалось отдать пол урока, а затем каждый ученик (а у нас в группе было всего 9 человек) должен был продемонстрировать свою любимую картину и рассказать о ней и об ее авторе. Замысел был грандиозным, но довольно сложным в осуществлении, много новой лексики, да и фактический материал нужно было добывать из разных источников. Потом собранную информацию надо было систематизировать, перевести на английский и выучить.
Но сначала практиканты просто посещали уроки разных учителей, осваивая методы и способы преподавания. Когда толпа впервые ввалилась к нам на урок, я и глазом моргнуть не успела, как оказалось, что Владимир Андреевич уже сидит рядом со мной за партой. Он сразу же начал заговаривать, пробовал шутить и пытался всячески проявить свое дружелюбие, но я была строга и непреклонна, и немедленно пресекала все его попытки разговорить меня. После урока Джеймс попросил его и меня остаться, я подумала, что он рассердился из-за болтовни на уроке, но меня ждал не выговор, а большой сюрприз. Вести урок Джеймс поручил мне, а готовить материалы и переводить их на английский мы должны были вместе с Владимиром Андреевичем! Урок должен был состояться в декабре, то есть у нас оставалось полтора месяца на подготовку.
Думаю, что Джеймс, зная меня чуть ли не с пеленок и продолжая видеть во мне ребенка, допустил небольшой просчет, полагая, что Володя, будучи взрослым ( он был старше меня почти на десять лет, уже успел отслужить три года в армии и учился на четвертом курсе) и о-очень популярным у прекрасной половины не только университета, но и города, даже не заметит, что я девочка, а не мальчик. В процессе подготовки урока, мы просиживали вдвоем в классе целые вечера, а потом он шел меня провожать, потому что жила я далеко, было холодно, и на улицах в девять часов вечера уже почти никого не было. Иногда казалось, что мы, вообще, только вдвоем во всем городе, медленно, словно танцуя, бредем по занесенному снегом тротуару, утомленные напряженным днем, притихшие, чтобы полнее ощутить то необычное, томительное и сладкое чувство, которое возникло из ниоткуда, поселилось в душе и начало разрастаться, охватывая все новые и новые уголки и заполняя собою все клеточки организма. А какая волна счастья накатывала, когда, поскользнувшись и стараясь удержать равновесие, я ощущала его сильную руку, подхватившую и не отпускавшую меня, пусть только несколько секунд, потом мы оба смущались и отводили глаза, чтобы не выдать того главного и тайного, что заставляло так сильно биться сердце. Конечно, он предлагал мне держать его под руку, или хотя бы за руку, но нет — я была так запугана матерью, что не могла позволить ему прикасаться ко мне. Как же, наверное, для него все это было странно, ведь за ним велась самая настоящая охота, думаю, что с его внешностью и характером вряд ли он был аскетом, а тут вдруг угораздило повстречать такое «чудо в перьях»! Никогда, ни разу он не обидел, не оскорбил и даже не огорчил меня, настолько был заботлив, и нежен, и терпелив. Никаких намеков, лишь однажды попытался поцеловать мои замершие пальцы, так я, дикая кошка, вырвала руку, закричала на него и расплакалась — и, видимо, так его напугала, что больше он никаких попыток не делал.
Зачетный урок прошел великолепно, публика, по-моему, была просто сражена, методистку всю перекосило от злобы (оказывается, Володя вел себя в университете независимо, не заискивал перед преподавателями и, вообще, слыл вольнодумцем, за что к нему такие крысы-Ларисы без конца придирались), но она вынуждена была поставить «отлично»: уж слишком триумфальным был подготовленный им урок.
Незаметно подкрался Новый год, школьные каникулы и студенческая сессия. Володя подружился с некоторыми молодыми учителями и не раз забегал в школу, мы виделись мельком, но даже эти мгновения наполняли мою жизнь особым смыслом и таким счастьем, что все остальное казалось мелким, ничтожным и незначительным. Я очень много читала, учила наизусть стихи, особенно близка мне была любовная лирика Анны Ахматовой и Роберта Рождественского. В феврале Володя уехал на педпрактику в сельскую школу на три месяца и вернулся только в мае. Он все время подрабатывал, ведь ему пришлось стать главой семьи довольно рано: его отца-офицера убили бандеровцы, когда они жили после войны на Западной Украине, мама осталась с тремя детьми, Володя был старшим, а младший сын был инвалидом, еще была дочка. Они переехали в наш город, на родину матери. Несмотря на все его показное легкомыслие, он был человеком ответственным, хотя, выпив лишнее, мог совершить глупость. Так за два месяца до окончания университета его исключили за то, что, появившись на факультете не совсем трезвым, он неадекватно отреагировал на замечание декана, то есть нахамил. Года через три ему разрешили-таки защитить диплом, я тогда заканчивала второй курс и собиралась замуж за Сережу.
Летом я несколько раз встретила его во дворе нашего огромного дома, оказывается его сестра с мужем и ребенком получила комнату в коммуналке в соседнем подъезде, потом мы ездили в дом отдыха, где за мной попытался ухаживать молодой человек, ровесник Володи. Мне было всего пятнадцать лет, но я как-то резко выросла и повзрослела, а поскольку была чрезвычайно серьезной и задумчивой, то выглядела лет на 18-20, вообще глубина и полнота испытываемых мной переживаний дала мне возможность пройти путь эмоционального превращения из ребенка в женщину всего за несколько месяцев. Я стала замечать на себе долгие и заинтересованные взгляды мужчин, это повышало мою самооценку — не более того, ведь мое сердце целиком принадлежало Володе, и именно из-за него, из-за его внимания ко мне, я расцвела - так распускается бутон, согретый солнечным светом. Удивительно, но даже среди моих ровесников я стала популярна, меня приглашали на прогулки и в кино, на дни рождения и вечеринки, я ходила, но со всеми ребятами поддерживала ровные, дружеские отношения — не более того, впрочем, все знали о нашем романе, но, видимо, это и подогревало интерес.
Начался новый учебный год, мама уехала отдыхать в Карловы Вары, это дало ощущение свободы и покоя. Сентябрь стоял великолепный: теплый, погожий, золотой. Природа нежилась в лучах почти летнего солнца днем и затихала в безветрии вечеров, воздух был напоен специфическими ароматами, присущими этому времени года: запахами опавшей листвы и спелых яблок, хвои и тины, поднявшейся на поверхность воды, влажной земли и грибов. Как-то вечером я гуляла с компанией по центральной улице, а Володя шел навстречу со своими приятелями — мы встретились, остановились, заговорили и не смогли оторваться друг от друга. Видимо, друзья все поняли и пошли своей дорогой, а мы остались стоять, потом долго бродили, счастливые от так неожиданно выпавшей нам удачи, ведь мы не разговаривали целую вечность!
Мы встречались настолько часто, насколько, как нам казалось, позволяли приличия. В это время в нашей школе широко обсуждался роман между выпускником следующего года и его классной руководительницей, нелицеприятных разговоров было очень много, и нервов им потрепали достаточно, что, впрочем, не помешало им официально пожениться после выпускного вечера и жить вместе долго и счастливо. Я не хотела, чтобы мы с Володей подверглись такому же нападению, поэтому мы старались не светиться, чтобы не дразнить гусей.
Вскоре Джеймс лег в больницу и поручил Володе проводить уроки в нашей группе , на что тот с радостью согласился. Мы могли открыто встречаться в школе, хотя за нами следили десятки глаз, зато вечерами мы гуляли по всяким закоулкам вдвоем или с его друзьями-студентами. Один раз мы поспорили с Володей: я торопилась домой, чтобы выучить заданный им урок, а он не хотел меня отпускать и сказал: «Ты так хорошо знаешь английский, что, все равно, получишь не меньше четверки, даже если не будешь готовиться.» Я возразила в ответ: «Я даже двойку могу получить!». Мы заключили пари. На следующий день Володя меня вызвал на уроке, а я отказалась отвечать, сказала, что не успела прочитать текст и, как он не пытался меня уговорить, я не поддалась, вообще повела себя довольно провокационно. Он обиделся и влепил мне в журнал «единицу». Мы, конечно, помирились тем же вечером, и он купил мне проигранные конфеты, но я ощущала себя последней дрянью. Когда Джеймс вернулся из больницы и заглянул в журнал, он сразу все понял и спросил : «Вы с Владимиром Андреевичем поспорили на что-то?» и исправил «единицу» на «четверку», ведь я шла на золотую медаль, и двойки получать было просто нельзя. Вот так мы развлекались.
Сейчас, вспоминая те дни, я иногда нахожу другие возможные причины произошедших событий. Так,мне кажется теперь, что Володю ко мне влекло не только то, что я была умной, начитанной девочкой, с которой ему было интересно проводить время, и не моя детская наивность и почти дремучая чистота «тургеневской» девушки, непредсказуемо реагировавшей на его абсолютно невинные ухаживания. Конечно, это тоже добавляло остроту ощущений, ведь он постоянно ходил по лезвию бритвы: любое его движение или шаг я могла воспринять как проявленное по отношению к себе неуважение, и на этом все бы и закончилось. Нет, было еще что-то — мне думается, ему пришлось довольно рано повзрослеть после гибели отца и он, наверное, просто перемахнул подростковый возраст, став сразу взрослым мужчиной, взвалившим груз ответственности за семью на свои плечи. А со мной он снова превращался в мальчишку и мог дурачиться и хулиганить. Он без конца меня поддразнивал, провоцировал на заключение пари, наверное, ему нравилось проигрывать и выполнять мои дурацкие капризы, ведь почему-то побеждала все время именно я.
Однажды он обещал в случае проигрыша спрыгнуть с площадки второго этажа в шахту лифта, который в доме так и не смонтировали, хотя место для него было оставлено, и лестница огибала эту шахту, ничем не огороженную, кроме перил. Наш дом был построен еще до войны, высота потолков составляла четыре метра, да еще толщина перекрытий, так что получался прыжок с современного трехэтажного дома. Я была абсолютно уверена, что в споре победит Володя, поэтому и согласилась на его условие, а он почему-то проиграл и вознамерился выполнить обещанное. Я его умоляла не делать этого, но он, все равно, спрыгнул и остался лежать на бетонном полу. В одно мгновение я слетела вниз по лестнице, бросилась к нему, а он лежит с закрытыми глазами. Я в ужасе закричала, стала его звать: «Володя, Володя, очнись, вставай!», попыталась поднять его голову и заглянуть в лицо. Отчаяние мое было беспредельным. И тут мой любимый вскочил, улыбаясь, как ни в чем не бывало, видимо, очень довольный моей реакцией на его «гибель». Я сначала потеряла дар речи, а потом начала его молотить кулаками, давая выход той боли и страху, который я пережила, боясь потерять его, разрыдалась и все повторяла: «Дурак, какой дурак!» Он, конечно, испугался, хоть и был на седьмом небе от счастья — оно прямо было написано на его физиономии, обхватил меня руками и прижал к себе крепко-крепко, стараясь успокоить драчунью. По всем законам жанра надо было ему меня поцеловать, но нет — не осмелился, а я вырвалась и убежала домой.
Тем временем враги и завистники не дремали: оказывается, моего отца уже успешно обработали, напугав, что дочь попала в лапы к маньяку и растлителю, и, когда мать вернулась с курорта, в атаку на меня бросили тяжелую технику. Я все рассказала Володе, и он предположил, что, возможно, самым лучшим выходом из ситуации будет придти к нам домой, познакомиться с моими родителями и объяснить им, что у него серьезные намерения. И он это сделал. Родители сидели с каменными лицами, демонстрируя свою неприязнь и нежелание обсуждать с ним какие-либо вопросы. Он горячился, пытаясь достучаться если уж не до их сердца, то хотя бы до здравого смысла, обещал беречь меня и жениться, как только мне исполнится восемнадцать лет - все было бесполезно, он ушел. Никогда я не была интересна моим родителям, а тут вдруг поднялась такая буря! Меня оскорбляли и обзывали последними словами, хотя мы даже ни разу не поцеловались. Отец, который не пропускал ни одной юбки, и мать, которая влезла в постель к женатому мужчине и забеременела от него, вдруг стали изображать из себя воплощение пуританской морали, причем свято верили, что они безгрешные ангелы, а я, мягко говоря, падшая женщина! В общем, отец обещал убить, если еще хоть раз увидит меня с «этим подонком» или узнает о том, что мы продолжаем встречаться.
На следующий день после уроков Володя уже ждал меня у школы. Он еще на что-то надеялся, но я, глупая девчонка, все ему выложила, описав в деталях. Я ждала, что он меня утешит, пожалеет, ведь мне было очень обидно. Его реакция меня испугала: он прямо на глазах как-то почернел лицом, повернулся и ушел.
Увидела я его только в июне: мы играли с сестрой в бадминтон, а он с какой-то девушкой выскочил из соседнего подъезда, видимо, они были в гостях у сестры. Он ужасно смутился, начал поправлять рубашку, потом кивнул мне и заторопился со двора. Недели через две я шла в магазин и по дороге встретила своего любимого режиссера, Валентину Михайловну, которая была в курсе наших отношений и переживала за меня, предостерегая и направляя мое любовное безумие в более или менее спокойное русло. Еще в самом начале она сказала: «Девочка моя, ты мне очень дорога, я желаю тебе счастья, поэтому прошу: не наделай глупостей, которые могут сломать твою жизнь, и обещай, что, прежде, чем решиться на что-то серьезное, ты посоветуешься со мной. Ты еще такая юная и неискушенная, а он — взрослый мужчина». Для меня «серьезное» означало «поцелуй», ни о чем большем я даже подумать не могла. Она, наверняка, имела и с Володей подобный разговор, который, очевидно, успокоил ее, потому что относилась она к нему с большой симпатией. Перед самой свадьбой Володя встретился с ней и рассказал о предстоящей женитьбе. По ее словам, счастливым он не выглядел. Когда я услышала эту новость, то чуть не свалилась без чувств прямо на улице. Валентина Михайловна подхватила меня, усадила на крыльцо магазина, объясняя любопытным прохожим: «У девочки солнечный удар». Родители, видимо, что-то заподозрили, потому что домой я вернулась без покупок, бледная и молчаливая. Я не могла ни есть, ни спать, только сидела и смотрела в окно (а жили мы на верхнем этаже сталинского дома) и, видимо, так напугала родителей, что отец быстренько взял льготную путевку на теплоход-турбазу для детей учителей, и меня отправили от греха и окна подальше.
Путешествие было познавательным: мы посетили все города, расположенные на Волге, повсюду проводились интересные экскурсии, да и развлекательная программа на самом теплоходе была неплохо продумана: всякие конкурсы, самодеятельность, а вечером, конечно, танцы. Со мной в двухместной каюте оказалась моя ровесница, хорошая, веселая девчонка, тоже Наташа, которая постоянно меня тормошила и знакомила с другими туристами. Она не понимала, как можно было весь день сидеть в каюте или на палубе и тупо смотреть на воду и проплывающие мимо берега, а потом ночью строчить стихи, перекраивая и зачеркивая старые строки и добавляя новые. Правда, результат моих поэтических усилий неизменно приводил ее в такой восторг, что вскоре она уже оповестила весь теплоход о присутствии на борту поэта, и народ стал ходить мимо нашей каюты и заглядывать к нам в окно, чтобы увидеть это экзотическое «чудо природы», то есть меня — так, наверное, где-нибудь в Таиланде европейцы, ослепленные южным солнцем, щурясь и напрягая зрение, пытаются разглядеть статую Будды в полумраке старинного храма.
А затем и поклонники начали появляться. На танцах, устраиваемых ежевечерне на верхней палубе, играла самодеятельная группа, состоявшая из студентов, но руководимая профессионалом. Они играли современную музыку популярных композиторов, но, видимо планировали создавать в будущем что-нибудь свое, поэтому заинтересовались моими стихами. Пришли вдвоем - шеф и ударник - и повели себя довольно развязно, мне это ужасно не понравилось, и в стихах им было отказано. Тогда они оба начали за мной ухаживать, скорее всего, в корыстных целях, но меня это заставило встрепенуться, чтобы успешно отбивать их атаки при помощи откуда-то появившегося во мне сарказма. За две последовавшие за неожиданным знакомством недели я так поднаторела в ехидстве, что в любой момент могла выйти из родного мне романтического образа, являвшегося моей сущностью, и превратиться в циничную мегеру, что, кстати, очень пригодилось в дальнейшей жизни..
Четверо незабываемых суток мы провели в Москве. Ночевали на своем теплоходе, а дни были заполнены экскурсиями и походами в театр. Поскольку мы с соседкой уже бывали в столице раньше, то ни в Мавзолей, ни в музеи идеологического плана мы не пошли, как и в театры на спектакли гастролировавших провинциалов, а просто гуляли по улицам и паркам, наслаждаясь ласковым августовским солнцем. И я вдруг почувствовала, ощутила всем сердцем, что этот город мне не чужой, он мой: теплый, щедрый, зовущий меня в свои объятья, заряжающий своей бьющей через край энергией и одновременно успокаивающий меня. Я поняла, что жизнь продолжается: да, это будет другая жизнь, но в ней мне предстоит сделать много интересного и нужного, встретить хороших и не очень людей и стать вполне благополучной на вид девушкой с разбитым вдребезги сердцем внутри. Я, как и, наверное, каждый, кто полюбил впервые и потерял свою любовь, была совершенно уверена, что не смогу еще раз испытать такое же сильное чувство, но не хотела, чтобы окружающие догадались об этом. Из таких вот переживаний и родилось это стихотворение, воплотившее мое жизненное кредо.

Что такое любовь? - Я не знаю:
Может, радость, а может, печаль -
То она как мечта голубая,
То как песня, летящая вдаль.

Я люблю его волосы, руки,
Голос, губы, и день ото дня
Вся нелепость внезапной разлуки
Лишь сильнее тревожит меня.

Он походкой ушел незнакомой,
Оглянувшись у старых ворот,
И тропинка летела ОТ дома:
Не назад, чтоб вернуть, а вперед.

Он ушел навсегда... Тихий вечер
Навевал беспредельную грусть.
Пусть другого я больше не встречу-
Все смотрите: я снова смеюсь!

В апреле следующего года у Володи родилась дочь. Один раз он пришел в школу, когда я была в выпускном классе, встал в коридоре у окна, ждал перемену. Когда прозвенел звонок, я хотела выйти из класса, но увидела его и скорее бросилась назад. Меня всю трясло, даже зубы стучали. Я не могла объяснить соседке по парте, что со мной происходит, она побежала за водой, увидела его и все поняла.
Прошел год, я уже училась в университете, а Володя развелся. Он пришел на наш факультет, узнал по расписанию, где занимается моя группа, и сцена повторилась. Еще через полгода я познакомилась с Сережей, и в тот же момент любовь к Володе отпустила меня, прошла, как наваждение. Мы неожиданно столкнулись во время каникул, он, наконец, защитился, а я подписывала обходной лист, чтобы получить летнюю стипендию и уехать к жениху в Москву. Володя был рад нашей встрече, ходил со мной по всем нужным кабинетам главного университетского корпуса и все пытался прочитать в моих глазах ответ на волнующий его вопрос. Я не стала ему говорить о Сереже и предстоящем замужестве, не хотела его огорчать, ведь помнила, как больно мне было услышать о его женитьбе. Расстались мы по-дружески и больше никогда не виделись.
Первая любовь это такое значимое событие в жизни каждого человека, что оно не может пройти бесследно, не отразившись на дальнейшей судьбе. Недостойный человек может так глубоко ранить влюбленного подростка, что тот озлобится и будет мстить всем, кто встретится на его пути. Или же юное существо может сломаться, потерять веру в себя — и не состояться как личность. Счастливая первая любовь дает толчок к развитию человека, обогащает его внутренний мир, придает уверенность в себе, вызывает желание ставить перед собой новые цели и успешно идти к ним.
Когда я вспоминаю о Володе, у меня сжимается сердце: как у него сложилась жизнь? Ведь, зная его прямоту и бескомпромиссность, могу предположить, что непросто. Очень надеюсь на то, что судьба вознаградила его за подаренное мне счастье, за то, что вылечил мои крылья, покалеченные родителями, и отпустил меня в свободный полет, навстречу взрослой жизни - не забитой, заклеванной стервятниками, никому не нужной птахой, а гордой птицей, уверенной в том, что она может любить и быть любимой, и парить высоко-высоко в небе. Знай, мой Ромео, что в самом укромном уголке своего сердца я храню образ молодого, красивого, великодушного и благородного мужчины, о котором вспоминаю спустя почти полвека с нежностью и благодарностью.
Tags: "История моих ошибок" роман, проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments