July 13th, 2011

Странные облака напугали жителей Перми ...

Originally posted by asaratov at Странные облака напугали жителей Перми ...
Вечером 7 июля жители Перми могли наблюдать поразительные облака, затянувшие небо в большинстве районов города. Обеспокоенные пользователи городского форума выкладывали фотографии и обсуждали нетипичное для уральских широт явление.



       Collapse )

О бездельниках и неряхах.

Вчера я прочитала в журнале моей подруги Ольги Аллеман (v_strannik) пост о том, как живут в Германии некоторые наши бывшие соотечественники, иногда даже бравирующие тем, что они и не планируют работать — ведь прекрасно чувствуют себя, живя на пособие. Оля дала ссылку на фоторепортаж и комментарии одной молодой женщины, показавшей всем желающим свой быт и образ жизни, который многих читателей поверг в шок. Читатели недоумевают: как можно быть такой неряхой, да еще не стесняться демонстрировать это на весь белый свет! Я написала, что есть люди, для которых грязь — норма жизни, они ее не видят, и пообещала рассказать о семье родственников моего мужа. Рассказ вышел немного клокастым, потому что часть материала я скопировала из романа «История моих ошибок», в котором семейка описывается гораздо подробнее, а часть в роман не вошла, но сюда я её выкладываю — жаль, что не могу проиллюстрировать фотографиями для наглядности.

«Я бы еще размышляла, стоит или не стоит поддерживать отношения с таким странным человеком, если бы в очередной раз он не появился в компании своей сестры. Вообще-то мне это не понравилось, потому что я считала, что ему следовало спросить меня, хочу ли я ее видеть в своем доме. Однако, будучи человеком воспитанным, я проявила максимальное гостеприимство, угощала и развлекала ее. Она была на десять лет моложе брата, такая же дремучая и невоспитанная, но капризная и избалованная, что вполне естественно при такой разнице в возрасте. Из нее прямо выпирала какая-то недоразвитость и примитивность: вроде молодая девушка, а одета и ведет себя, как деревенская бабка, даже говорит тягуче, нараспев, да еще очень низким голосом, почти мужским: «А-а я-я не-е зна-а-ю-ю, хо-о-чу-у я-я ил-и-и не-е хо-о-чу-у!» Ужас какой-то! В следующий раз они опять появились вместе и стали звать меня к себе домой, чтобы познакомиться с родителями. Я упиралась, сколько могла: мне и детки-то не больно нравились — чего было к родителям тащиться, но уж очень сильно насели — опять я уступила.
Много чего мне довелось увидеть в жизни, но ни дома такого грязного, ни людей таких убогих встречать не приходилось. Мать производила впечатление какой-то сектантки, только что вернувшейся из многолетнего пребывания где-то в глухой тайге и совершенно отрешенной от окружающей действительности. А отец, отставной военный, заслуживал пера Гоголя или Диккенса. Это был, как мне показалось на первый взгляд, какой-то злобный карлик, забившийся в угол продавленного потертого дивана, на котором, по-видимому, и был зачат их старший сын. Его коротко стриженная головенка, со следами былой красоты, едва возвышалась над столешницей придвинутого к дивану тяжеленного стола, застеленного покоробившейся от времени клеенкой. Его поза казалась очень странной: он ухитрялся одновременно скрючиться и развалиться на этой мебельной реликвии. Из рук он не выпускал мундштук со вставленной в него сигаретой без фильтра, который ежеминутно подносил к губам, втягивал в себя вонючий дым и на выдохе произносил какую-нибудь длинную ехидную и пакостную тираду. Затем следовала очередная затяжка — и соответствующее мерзкое высказывание. Казалось, что лексикон этого человека состоит только из грубых, жестоких и злобных слов и выражений, которые и произносились-то с какой-то злорадной и презрительной интонацией. Он оплевывал всё и вся вокруг. Вот так он высказывался по поводу того, что показывали в тот вечер по телевизору: самого уважаемого политического обозревателя того времени, доктора наук, профессора, внешне похожего на Госсекретаря США, он назвал бездарем и идиотом, ничего не понимающем в политике, а самую популярную советскую певицу, лауреата международной премии -
безголосой шлюхой. Он и со мной начал так же разговаривать, заявил, что я дура, если считаю свою родину Южным Уралом, хотя так было написано в наших школьных учебниках.

Мать никогда не работала, да и домом занималась, спустя рукава, поэтому ходила перед мужем на цырлах, поддакивая и подчиняясь беспрекословно. В их трехкомнатной казарме царила махровая армейская дедовщина, а старший по званию - подполковник — был настоящим изощренным садистом.
Выйдя в отставку и получив хорошую квартиру в нашем городке без всякой очереди, он опять остался недоволен и конфликтовал со всеми окружающими: соседями, в гаражном кооперативе, на работах. Правда, потрудиться ему выпало только в двух местах: в маленьком населенном пункте дурная слава моментально распространяется повсюду, так что, потеряв вторую работу, он безуспешно пытался устроиться в следующую организацию — но народная молва уже выписала ему волчий билет, и его никуда не брали.»

«В большой трехкомнатной квартире царил такой бардак, будто семья только что переехала: в гостиной кроме обшарпанного шкафа, полутора-спальной железной кровати, продавленного дивана, ободранной тумбочки с телевизором и громоздкого крестьянского стола, двумя пирамидами грудились поставленные одна на другую мятые и грязные картонные коробки, видимо, наполненные несметными сокровищами, накопленными этой парочкой скупердяев и нерях за долгую жизнь. На них были накинуты, прямо скажем, несвежие хлопчато-бумажные тряпки с застиранными следами то ли былых трапез, то ли нераскрытых милицией преступлений. На казавшихся подслеповатыми окнах осел толстый слой пыли — судя по интенсивности затемнения, они не мылись уже несколько лет: ведь наш городок находится в лесу и воздух здесь очень чистый, к тому же окно гостиной защищала от природных осадков полутораметровая лоджия. Возможно, что окно не мылось намеренно - ведь оно выходило на южную сторону: то есть пыль служила защитой от яркого солнца. Только интересно, от чего такая же грязь защищали окна, выходящие на север — от мороза? Нигде в квартире не было паласов — на полу красовался голый линолеум с почерневшей посередине тропинкой, проложенной грязной обувью или ногами. Штор на окнах не было — наверное, не сочли нужным тратиться на их покупку, ведь квартира находилась на восьмом этаже. Правда, в гостиной висели на полу-оборванных крючках какие-то тряпки с разводами и захватанными немытыми руками краями — по всей видимости, «гардины» иногда задвигали.
Воздух в квартире был спертый и прокуренный, ведь глава семейства не выпускал изо рта мундштук с дешевой и вонючей сигаретой — то ли «Лайка», то ли «Дружок», прикуривая очередную от непогасшего окурка предыдущей. Окна были наглухо закрыты круглый год: хозяин не любил сквозняков — должно быть, боялся, что свежий воздух не выдержит такого осквернения атмосферы и вынесет его реактивной струей из загаженной квартиры прочь.
Кухня производила не менее удручающее впечатление: окрашенные масляной краской стены были осквернены застарелыми потеками и брызгами, плита хранила следы кулинарных изысков неумелой поварихи за прошедший месяц — не менее, а сравнимая с ней по обилию грязи раковина с отбитой в некоторых местах эмалью была заполнена ворохом грязной посуды. В их ванной я бы никогда не рискнула помыться — это было просто опасно делать в такой грязи. На раковине в пластмассовой коробке (из-под патронов?), наполненной липкими ошметками , в мутной жиже плавал скользкий обмылок, бывший когда-то куском хозяйственного мыла. Зубные щетки и паста отсутствовали — семья не считала нужным чистить зубы.
Венцом этого свинарника оказался туалет: ни разу не мытый с момента вселения унитаз и стоящая рядом картонная обувная коробка с мятыми газетами, использованными в качестве туалетной бумаги — на нее они тоже не тратились. Уж не знаю, кто их предостерег от выбрасывания этих обгаженных клочков в унитаз, и каким образом и как часто они выносили их в мусоропровод, но в день моего визита гора высилась Монбланом над ржавым озерцом потерявшего белизну фаянсового изделия.
Сказать, что этот дом и эти люди вызвали у меня чувство брезгливости и омерзения — значит вообще ничего не сказать. Меня до сих пор передергивает от отвращения при воспоминании о них. Через двадцать лет мой сын побывал в этом доме и вернулся с квадратными глазами: он тоже никогда ничего подобного не видел: за эти годы они так и не удосужились хотя бы побелить потолок или переклеить обои — все пришло еще в больший упадок. А посреди спальни вырос курган из притащенных с помоек вещей, совершенно необходимых злобному карлику для жизни. Надо признаться, что сразу же после его смерти дочь все сокровища выбросила на свалку, сделала косметический ремонт и вымыла окна — видимо, в следующий раз этим займется кто-то другой, когда она сама покинет земной чертог: по крайней мере уже тринадцать лет она не обременяет себя уборкой.»