Жанна Тигрицкая (junetiger) wrote,
Жанна Тигрицкая
junetiger

Categories:

История моих ошибок. Глава 3. Мать.

Ревность и зависть (которая по сути является той же ревностью к чужим успехам, как мне кажется) это страшные черты человеческого характера, которые не только разрушают его собственную душу, но и, к несчастью, калечат жизни всех его близких. Моя мама была патологически ревнива, да и отцу, видимо нравилось ее поддразнивать, вот он без устали и подкидывал ей новые поводы для ревности. В общем, скандалы у нас в семье не утихали никогда. Как и всякий маленький ребенок, я любила и папу, и маму, и не понимала причину их ссор. Мама ненавидела готовить, не умела ни шить, ни вязать, хотя, по ее рассказам, бабушка пыталась научить ее всему, что должна была делать семейная женщина. Уборка квартиры ее просто бесила. Она зачастую бросала меня, а потом и сестру на какую-нибудь сердобольную женщину и уходила из дома. Правда, в благодарность она выполняла все просьбы соседок: заплатить за квартиру, отправить на почте посылку или просто сделать необходимые покупки. Она готова была на все — лишь бы не сидеть с собственными детьми.
Один ее поход закончился для меня трагически. Соседка, жена полковника, хорошо поставленным командным басом отдала своему гулявшему во дворе сыну приказ: «Домой!». И хоть она наполовину высунулась в окно, в комнате задрожало все: от люстры до посуды в шкафу. И вот эти децибелы обрушились на голову полуторагодовалой девочки, игравшей на полу. Я до такой степени испугалась, что сначала беззвучно рыдала, дергаясь в конвульсиях и ловя воздух ртом, а потом целые сутки громко проплакала и наконец уснула в изнеможении. А когда проснулась и открыла глазки, оказалось, что у меня только один глаз смотрит прямо, а второй закатился внутрь, за нос. То есть на нервной почве началось страшное косоглазие и зрение упало до плюс восьми диоптрий — сильнейшая дальнозоркость.
Меня очень долго лечили, сразу же надели очки — ужасные, потому что других в то время не делали, и из симпатичной девчушки с огромными внимательными глазами я превратилась в уродливую карлицу, над которой потешались и издевались абсолютно все дети (в начале 50-х годов в очках была только я одна и в детсаду, и в школе, и в кружках в Доме пионеров). Всю свою жизнь мне пришлось провести в очках. Однажды они чуть было не разрушили мои планы и надежды на будущее. Я хотела заниматься физикой, ядерной физикой (мне казалось тогда это чрезвычайно романтичным — как, впрочем, и многим другим в Хрущевскую оттепель), но окулист в районной поликлинике перечеркнула в справке слово «физический» факультет университета и написала «филологический», вот так я и стала переводчиком, чтобы не изменить своему выбору.
Лечили меня хорошие специалисты из главного офтальмологического института, оставшиеся в нашем городе после войны и не вернувшиеся в Москву из эвакуации по каким-то своим причинам. Короче, основали у нас филиал этого самого института, где практиковались и разрабатывались новейшие методы лечения глазных болезней. Существует он и сейчас как совершенно самостоятельная научно-исследовательская единица, чьи кадры завоевали авторитет и уважение во всем мире, а один профессор так просто превратился в гуру, способного оживлять мертвые ткани и общаться с инопланетянами. В те годы врачи решали более земные задачи и усердно лечили своих пациентов. Видимо, успешно это делали, раз от косоглазия меня практически полностью избавили, не прибегая к операции, а дальнозоркость уменьшили на пару диоптрий. Судя по тому, что мой доктор стал сначала доцентом, а потом и профессором, методы лечения были признаны и собратьями- врачами, так что я внесла свой вклад в развитие советской медицины (в качестве подопытного кролика).
Когда мне исполнилось пять лет, мама решила съездить в Москву якобы для того, чтобы меня там вылечили. Под таким святым предлогом мы поселились в комнатке отцовского однополчанина в столичной коммуналке. Пару раз меня, действительно, пытались привести на прием, но оказалось, что в головном институте огромная очередь по записи, и пациентов из провинции на лечение вызывают - а нас и вызывать бы не стали, ведь в городе был филиал. Мать поскандалила для порядка, а потом подкинула меня нашей хозяйке и рванула по московским магазинам и театрам. Когда становилось просто неприлично сидеть на шее у добрых людей, она брала меня с собой.
Стоял февраль 1956 года, морозы были просто зверские — далеко за 30, но мы дважды отстояли очередь в Мавзолей к дедушкам Ленину и Сталину, и мама рыдала так, как будто они, на самом деле, были ее близкими родственниками и только вчера умерли. В общем, простудила она меня серьезно, так что хроническим бронхитом страдаю по сей день, несмотря на то, что меня в детстве так долго и упорно обкалывали антибиотиками, что на крохотной попке живого места не было: ровно 100 уколов за месяц!.
Конечно, я была обузой, она раздражалась, кричала на меня, а однажды просто оставила в ГУМе и ушла. Я настолько ее боялась, что даже почувствовала радость от того, что ее нет рядом, и никто на меня не орет. Помню, что не испугалась, а подошла к окну и стала с любопытством рассматривать людской муравейник, живущий какой-то своей непонятной, суетливой жизнью - мне было очень интересно, только кушать хотелось. Сердобольные дяди и тети пытались меня угощать, расспрашивали, почему я одна и хотели отвести в милицейский пункт, но я не поддавалась и стояла, как оловянный солдатик на своем посту. К закрытию магазина вдруг появилась увешенная свертками, благополучно отоварившаяся, и оттого добрая мама, купила мне эскимо и повезла домой.
Я до сих пор не могу понять, что это было: желание избавиться от ненужного ребенка и при этом выступить в роли несчастной жертвы, надеясь, что Москва большая и мой след затеряется, или легкомыслие эгоистичной и напрочь лишенной материнского инстинкта женщины. Знаю одно: никогда не ласкала, скудно кормила, одевала в барахло из уцененных магазинов, унижала, избивала по поводу и без, регулярно доводила до больницы, где даже не считала нужным посещать. Чем я только не переболела в детстве — наверное, таких болезней просто нет! Спустя много лет, когда мама приехала в очередной раз «прошвырнуться по московским магазинам» и, естественно, остановилась у меня, я набралась смелости и спросила ее: «Мама, скажи честно: ты ведь никогда не любила меня. Почему?» На что она совершенно спокойно ответила: «Да, не любила. Ты не такая, как мы все!» Ну что тут скажешь!
Когда мне исполнилось три года мать устроилась преподавателем математики в техникум. Вот уж тут она развернулась! Работала она самозабвенно, ее группы всегда были победителями соцсоревнований, награждались премиями и поездками. Она была признана одним из лучших преподавателей министерства, инспектировала учебный процесс в техникумах по всему Союзу. Правда, из-за своего тяжелого характера так и не получила ни почетного звания, ни государственной награды — все время конфликтовала на работе, писала жалобы, сколачивала коалиции, вызывала проверяющие комиссии из Москвы — в общем, не давала покоя ни себе, ни людям.
С отцом отношения все ухудшались, она обыскивала его карманы и портфель, шпионила за каждым его шагом. Помню, как мы с ней прячемся за огромными кучами снега на обочине дороги и видим, что отец выходит из школы под ручку с какой-то учительницей и галантно поддерживает ее за локоток на ступенях крыльца. Когда я выросла, повзрослела и вышла замуж, мне стало ее так жаль, потому что я в подобной ситуации не увидела бы ничего криминального, а лишь простую вежливость моего мужа. Я никогда не залезала в личные вещи (карманы, записные книжки, сумки, а позднее и в компьютер и сотовый телефон) не только мужа, но и детей. А вдруг что-то лишнее увижу! Не хочу.
Как ни странно, несмотря на мамину нелюбовь, мне и от нее тоже кое-что перепало, в соответствии с законами генетики. Еще в школе ее учитель математики обратил внимание на то, что она моментально решала в уме любые примеры: другие ученики еще и записать условие задачи не успевали, а у нее уже был готов ответ. И я, через много-много лет, в совсем другой жизни, обсчитывая экспериментальный материал для научной статьи, поражала сотрудников тем, что называла сумму данных по десятку экспериментов быстрее, чем ее выдавал калькулятор. Мне всегда очень нравились точные науки, из математики — больше других тригонометрия, преобразование огромного и сложного на вид уравнения в короткую красивую формулу вызывало у меня прямо-таки эстетическое наслаждение. Но физика, ФИЗИКА была вне всякой конкуренции. Судьба подарила мне возможность поработать переводчиком в солидных организациях и для известных и авторитетных людей, и повсюду мне говорили, что у меня «математическое мышление» или «инженерный склад ума»
Tags: "История моих ошибок" роман, проза
Subscribe

  • Рябиновые страсти

    Рябиновые кружева Из листьев покрасневших узких - Уже держащихся едва На гребне страстной андалузки Еще чуть-чуть — сорвется в пляс: Взметнутся…

  • Нечего было терять...

    Ты звонками мне душу не рви Да и в клавиши пальцем не тыкай: Отыскался конец у любви — И карета рассыпалась тыквой, Кучер-крыса сбежал наутек,…

  • Осенняя меланхолия

    Все больше желтизны в ветвях берез и кленов, Коралловых мазков в резной листве рябин, А ведь еще вчера глаз отдыхал на кронах Зеленых, как вода…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

  • Рябиновые страсти

    Рябиновые кружева Из листьев покрасневших узких - Уже держащихся едва На гребне страстной андалузки Еще чуть-чуть — сорвется в пляс: Взметнутся…

  • Нечего было терять...

    Ты звонками мне душу не рви Да и в клавиши пальцем не тыкай: Отыскался конец у любви — И карета рассыпалась тыквой, Кучер-крыса сбежал наутек,…

  • Осенняя меланхолия

    Все больше желтизны в ветвях берез и кленов, Коралловых мазков в резной листве рябин, А ведь еще вчера глаз отдыхал на кронах Зеленых, как вода…