Жанна Тигрицкая (junetiger) wrote,
Жанна Тигрицкая
junetiger

Categories:

История моих ошибок. Глава 61. О времена, о нравы!

Сотрудники компьютерного клуба начали разбегаться в разные стороны — подальше от новой директрисы. Помню, как я объявила в курилке, что больше не буду вести курсы английского языка, и реакцию сотрудников, запричитавших: «Какой ужас! А кто же нас теперь кормить будет?», но быть «дойной коровой» для аферистки, озабоченной лишь набиванием собственных карманов, мне совершенно не хотелось. Римма тоже ретировалась и взялась организовывать филиал одного из столичных вузов у нас в городке, чтобы молодежи не надо было тратить уйму времени на дорогу, да и московские преподаватели могли бы подработать на коммерческом отделении, не покидая Alma Mater надолго. Она сразу же начала звать меня к себе на работу, но я упорно не соглашалась, потому что репетиторством заниматься было намного выгоднее, единственным неудобством было то, что у меня не накапливался трудовой стаж. Именно на этом и сыграла Римма, пообещав, что меня оформят официально, она, правда, отказалась брать мою трудовую книжку — под предлогом, что со мной заключили договор, но и договор на руки мне не выдали, и лишь на следующий год, когда я пригрозила, что уйду в другую фирму, меня промурыжили еще несколько месяцев и только потом сделали все по закону.
В девяностые годы аферисты разных мастей сколачивали себе состояния, обманывая таких доверчивых простачков, как я: о том, что ни компьютерный клуб, ни институт не делал никаких налоговых отчислений в бюджет с моей зарплаты, я узнала только, начав оформлять документы на пенсию, так что в стаж у меня эти годы так и не вошли, зато доходы я принесла этим хапугам немалые: в клубе на мои курсы народ рвался, поэтому групп было много, и уроков приходилось давать немерено. Привыкшие открывать филиалы института в далеких провинциальных городках, где народ был не искушен и не избалован наличием высококвалифицированных кадров, руководители вуза попытались и у нас привлечь к преподаванию наиболее дешевую рабочую силу - школьных учителей, а приглашенных Риммой профессоров, доцентов и просто талантливых людей благополучно выжили, заплатив им сущие копейки, при том, что со студентов собирались очень приличные суммы. В итоге серьезные ребята, быстро сориентировавшись, перевелись в другие институты после второго курса — когда закончились два предмета, которыми они были довольны: программирование и английский, а как только мы с преподавателем компьютерных наук уволились, в эту богадельню стали набирать всех, готовых заплатить за покупку диплома — потому что обучением это назвать было никак нельзя, даже с большой натяжкой. Вот так в нашей стране дискредитировали идею платного высшего образования и не только во второсортных институтах, но и в самых серьезных и престижных. К сожалению, этот процесс разложения не миновал и идеал моей юности, в котором когда-то учился Сережа.
Сын заканчивал школу в тяжелые годы, последовавшие за дефолтом: многие фирмы разорились, люди потеряли все, что нажили, семьи остались без средств к существованию: на питание-то денег не было — не то, что за уроки английского языка заплатить, поэтому я вмиг потеряла половину учеников, а для оставшихся пришлось уменьшить плату вдвое. В эти годы жилось тяжело, экономила каждую копейку, ведь надо было готовить детей к поступлению в вуз. Сын был отличником, побеждал на олимпиадах по математике, физике и информатике, хотел учиться на программиста.
Помня о том, как здорово нам с Сережей жилось в общежитии его института, какие умные ребята окружали его в группе, насколько демократичнее и человечнее складывались отношения между студентами и преподавателями этого престижного вуза, чем в моем университете, какие научные школы брали свое начало в этом храме науки и те перспективы, которые открывались перед его выпускниками, я даже мысли не допускала, что сын будет поступать куда-нибудь еще. Преподаватели подготовительных курсов наперебой его хвалили и уверяли меня, что он на голову выше всех остальных по знаниям и способностям, поэтому должен поступить, вне всякого сомнения. Однако мы решили подстраховаться и параллельно сдать экзамены еще в пару институтов, тоже очень уважаемых. В итоге сын поступил на бюджетные места в три других вуза, а в Сережин немного не добрал (необходимые двадцать баллов получили выпускники лицеев при институте, где выпускной школьный экзамен засчитывали как вступительный, или ребята, занимавшиеся с преподавателями будущей Alma Mater — они заранее прорешали все типы задач, а сыну на экзамене по физике дали задачу, в условии которой не доставало одного параметра, то есть она была в принципе «нерешабельной» - как ее назвал шеф мужа, профессор самого крутого в стране вуза). Муж с сыном поехали забирать документы, но их вдруг отправили на беседу с председателем приемной комиссии, а тот начал уговаривать остаться здесь, похвалив высокие баллы сына, и предложил проучиться один семестр на бюджетном, но заплатив половину стоимости платного отделения: надо было просто успешно сдать первую сессию на 4 и 5, и тогда уже учеба стала бы совершенно бесплатной.
Мы даже не поняли, что ввязываемся в лохотрон, помня, что в этом институте раньше были самые высокие моральные стандарты, вот и попались на умело закинутую удочку. Когда на собрании для поступивших счастливчиков декан сказал, что к третьему курсу почти половина присутствующих будет отсеяна — и тогда у меня не екнуло сердце: я подумала, что это относится к разным богатеньким фифочкам, которые яркими, беспечными стайками порхали по коридорам когда-то чисто мужской обители, ведь никаких видимых признаков интеллекта на их разрисованных личиках не наблюдалось, в то время как у сына и его друзей (чьи папаши тоже когда-то закончили этот вуз и наивно полагали, что новые продажные времена не затронули их родную святыню) глаза светились умом — все они были выходцами из интеллигентных научных семей, где даже в холодильниках было пустовато, а уж про кошельки и говорить нечего, поэтому именно они и оказались лишними и были постепенно, один за другим, отчислены из оного вуза. Мой сын, пройдя через многочисленные издевательства и мытарства, психологически сломался, я от неожиданной нервотрепки чуть не отправилась на тот свет — еле откачали опытные хирурги, но пока я боролась со смертью в больнице, а сын лихорадочно зарабатывал мне средства на баснословно дорогие лекарства и операцию, его моментально отчислили в середине третьего курса за прогулы. И это при том, что, как только он поступил, и декан заявил, что некому преподавать английский: пол-кафедры разбежалось, так что пришлось сократить языковый курс с четырех лет до двух, я сразу же ринулась на помощь любимому институту, работая за зарплату, в два раза превышающую стипендию студента — ее хватало только, чтобы оплатить дорогу мне и сыну — практически занималась благотворительностью.
. Может быть именно такие унизительные зарплаты и вынудили преподавателей требовать взятки со студентов, ведь я могла подработать дома, а кому нужны были начертательная геометрия или культурология? А у них тоже были свои дети, которым хотелось есть и одеваться, а потом еще и образование получить, желательно, в чужом институте, ведь в родном это было не по карману. Я, конечно, не сидела, сложа руки, а боролась: ходила и в деканат, и к зав. кафедрами с просьбой дать ему возможность пересдать предмет другому преподавателю, а не тому, кто нагло требует денег. Надо сказать, что всегда находила понимание, и абсолютно бескорыстное, причем все начальство было в курсе того, кто во вверенном им подразделении этим занимается, поэтому разрешение на пересдачу давали к самым строгим преподавателям, но сын всегда успешно отвечал на все вопросы, так что сессию сдавал в срок. А один из корифеев его кафедры, которого все студенты боялись, как огня, поставил ему «пятерку» по своему предмету и пригласил преподавать в лицей при институте — вот это было в традициях того, родного, вуза, в котором мы были так счастливы с Сережей. К сожалению, порядочность и благородство принято считать обыденной нормой и не замечать, а вот рвачество, хамство, издевательства не просто бросаются в глаза, а так сильно ранят душу, что могут нанести непоправимый вред и физическому, и даже психическому здоровью человека, особенно, если он молод и не закален.
С каким трепетом я возвращалась в свою юность: когда, спустя тридцать лет, мы с сыном подходили к родным корпусам, ноги подкосились, и слезы покатились из глаз — пришлось остановиться, постоять, прислонившись к дереву, выкурить сигаретку. Воспоминания нахлынули на меня с такой силой, картины далекого прошлого так ярко вставали передо мной: казалось, что мне опять девятнадцать лет, я счастлива от того, что рядом со мной мой родной и самый любимый на свете человек, а впереди нас ждет долгая и радостная жизнь. Поднимаясь по ступеням крыльца, я не переставляла ноги, а взлетала на крыльях любви к этим дорогим для меня стенам. Наверное, меня кое-кто мог принять за сумасшедшую, заметив, как нежно я поглаживаю двери или перила, к которым когда-то прикасались руки моего мужа, как надолго застываю у окна, рассматривая знакомый пейзаж, как нежно перебираю темно-зеленую листву одичавших вишневых деревьев, сохранившихся на территории со времен колхозного сада. Старая студенческая столовая, как древняя избушка, осела, но не занесенная песками времени, как это бывает в исторических романах, а просто асфальт за эти годы укладывали столько раз, что исчезли ведущие к ней ступени.
Сердце сжалось при виде разрухи, с которой я столкнулась в первые же дни своей работы: серые потолки потрескались, на стенах краска где-то облупилась и осыпалась, а где-то повисла скрученными в трубочку грязными клочьями, половина ламп не горела, а паркетные полы были ободранными и затоптанными тысячами прошедших по ним ног. Повсюду была такая нищета и запустение, что я даже была рада, что заплатила за сына какие-то триста долларов, которые помогут что-то отремонтировать в институте. Надо сказать, что за три года многое было сделано в этом плане: привели в порядок и оснастили новой аппаратурой актовый зал, побелили и перекрасили многочисленные аудитории, наши кафедральные комнаты изменились до неузнаваемости, даже заменили каменные плиты на полу в коридорах — в общем, институт частично вернул себе свой привычный, достойный облик.
К сожалению, серьезное ухудшение моего здоровья не позволило мне продолжать там работать, так что о произошедших вскорости переменах я узнала от своих знакомых да из средств массовой информации: наверное, уж слишком много народу жаловалось на коррупцию и беспредел, раз в институте провели всеобъемлющую проверку и повыгоняли с работы очень многих, среди них тех преподавателей, которые издевались над моим ребенком — так что возмездие свершилось, только он наотрез отказался возвращаться туда, заявив: «Ненавижу!» Вот так я сломала своего сына, пытаясь затащить его, реального человека, в мир своих грез и идеальных представлений, навеянных воспоминаниями о счастливой юности. И это одна из моих самых больших ошибок.
Когда дети учились в старших классах, мы стали прихожанами другой церкви, распрощавшись с той, которой я отдала свое сердце и одиннадцать лет жизни. Последней каплей явился отказ молодого священника окрестить моего мужа. Выросший не просто в атеистической семье, а в воинствующе богоборческой, Алеша не испытывал потребности в посещении церковных служб, однако и мне никогда не препятствовал, провожая нас до храма утром или встречая после вечерни. Я, в свою очередь, никогда его не агитировала, он просто наблюдал, как я живу, слышал наши разговоры с детьми, отмечал с нами все церковные праздники. Потом стал задавать вопросы, читать купленные нами в церкви книги, обсуждать прочитанное — и захотел креститься. Несколько раз сходил со мной на службу, наконец решил поговорить со священником, однако получил категорический отказ: батюшка был уверен, что, раз муж родился через три года после окончания Великой Отечественной Войны — значит, его крестили в детстве. Бесполезно было объяснять, что его родители не верили в Бога и никогда не переступали порога храма. Нам было заявлено, что в послевоенные годы крестили всех детей. Меня этот факт несказанно удивил, потому что в первый же год моей церковной жизни я попросила нашего старшего священника (тогда он у нас был всего один) отпеть моего давно погибшего мужа, но получила решительный отказ, ведь батюшка был уверен, что Сережа не был крещен, раз родился в конце сороковых. Парадоксально, но Алеша и Сергей — ровесники, и обоим было отказано: одному — в крещении, а другому — в отпевании, по одной и той же причине.
В нашем новом приходе батюшка, выслушав нас, сразу же согласился, так что муж стал полноправным членом церкви. Три года мы ходили на службы вместе, после крещения Алеша вообще очень изменился в лучшую сторону, стал более ответственным и внимательным, особенно это проявилось, когда я заболела. Он мой друг и помощник, мы живем душа в душу - жаль только, что много времени упущено. Я очень благодарна нашему пастырю за его доброту, понимание, советы — за то, что внес покой в нашу непростую жизнь. Батюшка наш — замечательный человек, довольно молодой (ему около сорока лет), но мудрый и любящий людей, поэтому не обличающий, а готовый понять и простить многие человеческие слабости. После операции я не в состоянии дойти до храма и, тем более, отстоять службу — хотя в нашем новом приходе батюшка никогда не заточает нас в духоте и тесноте на три-четыре часа, заставляя выслушивать свои велеречивые проповеди — как это делал самовлюбленный протоиерей в нашей прежней церкви. И в больницу, и к нам домой, чтобы причастить и соборовать меня, приходит помощник нашего батюшки, новый клирик, тоже очень милый, интеллигентный человек. Однако, враг не дремлет: забрали от нас дорогого нам батюшку, направили в другой приход, а нам прислали молоденького — совсем мальчика, и теперь нашей воскресной школой руководит — как вы думаете, кто? Дочка протоиерея нашего прежнего храма! А папа, видимо, осуществляет общий контроль и наставляет молодого пастыря.
Дети мои, которые выросли в церкви и, что называется, с молоком матери впитали эту особую атмосферу, насмотревшись на творимую священниками несправедливость и откровенные издевательства, тоже стали ходить на службы в другие храмы — поближе к институту, работе или новому месту жительства. Большинство их друзей и одноклассников вообще перестали бывать в церкви: несколько раз на Рождество или Пасху они собирались, как раньше, большой и дружной компанией и шли на праздничную службу, но каждый раз им отказывали в причастии и исповеди священники, на чьих глазах они выросли — видите ли в этом храме они редко появляются — значит, недостойны. Разогнали почти всю молодежь своими бесконечными придирками и запретами. Может, новый Патриарх остановит наконец таких рьяных клириков — иначе наших детей с распростертыми объятиями будут встречать только на панели да в наркопритонах.
Tags: "История моих ошибок" роман, проза
Subscribe

  • День памяти и скорби

    Россия. Памяти павших Россия, любимая Родина, В венке белоствольных берез, С садами цветущей смородины, С раскатами дальними гроз, И с зорями…

  • Процветай, любимая Родина!

  • Русская березка

    Обниму березу на лесной опушке, И к коре атласной прикоснусь щекой: «Здравствуй, моё сердце, милая подружка, Ты мне лечишь душу и несешь покой!»…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

  • День памяти и скорби

    Россия. Памяти павших Россия, любимая Родина, В венке белоствольных берез, С садами цветущей смородины, С раскатами дальними гроз, И с зорями…

  • Процветай, любимая Родина!

  • Русская березка

    Обниму березу на лесной опушке, И к коре атласной прикоснусь щекой: «Здравствуй, моё сердце, милая подружка, Ты мне лечишь душу и несешь покой!»…