Жанна Тигрицкая (junetiger) wrote,
Жанна Тигрицкая
junetiger

Categories:

История моих ошибок. Глава 60. Каков поп - таков и приход.

Третьим бесплатным потребителем моих лингвистических услуг оказался наш молодой священник, вернее, его жена, которая вышла за него замуж, едва начав учиться в институте, но вынуждена была вскорости уйти в академический отпуск, затянувшийся на несколько лет, потому что принялась рожать детей, одного за другим, практически ежегодно. Свекровь советовала ей бросить учебу, но невестка не послушалась, поэтому сидеть с чадами и справляться с домашними делами ей помогали сердобольные прихожане. Даже я со своими отпрысками как-то мыла полы на поповской даче, нянчила малышей, а сын с дочкой собирали сливы в саду, чтобы приготовить варенье на зиму.
В институте у нашей попадьи, естественно, преподавали и английский, который она не могла сдать. Может, она в школе и учила язык, но это было так давно, что она все, что знала, благополучно забыла, вот и вспомнили обо мне. Надо было подготовить ее к зачету, то есть заново пройти всю грамматику, проработать пройденные по учебнику уроки, сделать все упражнения — конечно, мне это было несложно, только времени на все это требовалось довольно много, а у меня его совершенно не было, но и отказать священнику я не могла. За пару месяцев мы выполнили все текстовые задания, занимаясь по несколько часов раза три в неделю, а по ночам я делала все упражнения в письменном виде, чтобы предъявить их на зачете, ведь многодетная студентка редко посещала занятия, а материал, пройденный на пропущенных уроках, ей необходимо было сдать. В итоге преподаватель ей сказал: «Конечно, знаний глубоких у Вас нет, но все задания выполнены на 100%, поэтому зачет я Вам поставлю», так что «не пропал наш скорбный труд».
Невозможно было просидеть три-четыре часа без перерыва, поэтому мы пили чай с чем-нибудь вкусненьким и беседовали. Анна устала сидеть с маленькими детьми несколько лет, поэтому визиты ко мне для нее были не столько занятиями, сколько развлечением и возможностью вырваться на свободу, чтобы просто прогуляться по городу и поболтать — отрешиться от семейных дел. При этом ее нисколько не заботило, что я уже отпахала целый день, а вечер, вместо того, чтобы заниматься своими собственными отпрысками и хозяйством, я тратила на решение ее проблем. Ни разу она не пришла во-время: могла опоздать и на полчаса, и на час, хотя перед выходом из дома звонила мне - а появившись наконец, рассказывала, как заходила подряд во все магазины, чтобы посмотреть, что в них продается. Честно говоря, такая бесцеремонность меня с каждым разом все больше и больше раздражала: человек жертвует своими делами и выручает другого, а тот, вместо признательности за содействие, демонстрирует полное неуважение помощнику. Воспитанные люди себе такого не позволяют, а уж истинные христиане, тем более — так мне казалось.
Но с таким пренебрежением Анна относилась не только ко мне: из-за ее опозданий нам приходилось заканчивать занятия часов в десять-одиннадцать вечера, поэтому она звонила домой, чтобы батюшка прислал за ней кого-нибудь из прихожан-владельцев личного автомобиля. Время было позднее, многие уже спали, ведь утром предстояло рано вставать, чтобы ехать на работу в Москву, но людей поднимали с постели — раз священнику требовалась помощь. А не проще было бы придти на час раньше, не заходя в магазины, и освободиться так, чтобы после занятия прогуляться пешком домой, не напрягая никого? Но, они, видимо, считали себя вправе манипулировать окружающими людьми, не испытывая при этом никаких угрызений совести: «Что позволено Юпитеру — то не позволено быку» - утверждали древние римляне.
Мне посчастливилось довольно близко наблюдать четыре семейства новоиспеченных священнослужителей — все «матушки» буквально через пару лет после рукоположения своих благоверных превращались в капризных барынь, считавших приход своей вотчиной, а паству практически крепостными крестьянами, которые были обязаны обслуживать поповское семейство безвозмездно и с радостью. Ни чувства благодарности, ни какого-либо неудобства из-за эксплуатации «братьев и сестер» они никогда не испытывали.
Некоторые высказывания нашей попадьи меня удивляли: например, в городе шло телефонное голосование по вопросу: есть ли необходимость построить новый, просторный храм где-нибудь в центре. Та церковь, в которую ходили мы, была очень маленькой, а народу по праздникам собиралось много, вот и стояли мы, как сельди в бочке — плечом к плечу — в такой тесноте невозможно было даже руку поднять, чтобы перекреститься. Конечно же, новый храм нужно было строить обязательно, это было совершенно очевидно, поэтому я позвонила по опубликованному в местной газете номеру телефона и проголосовала «за».
Когда я за чаепитием рассказала об этом Анне, она напустилась на меня, с непривычной для этой флегматичной дамы, горячностью: оказывается, нельзя это было делать ни в коем случае. На мой недоуменный вопрос: «Почему?», последовал поразивший меня ответ: «Тогда батюшка не сможет зарабатывать столько денег, ведь освящать квартиры и офисы, а также венчать, крестить и отпевать будет священник из нового храма, поскольку наша церковь находится за городской чертой!». Я даже не предполагала, что священники, как участковые врачи, имеют закрепленные за ними районы: мне казалось, что верующие сами вправе выбирать для себя церковь, в которой их душа испытывает радость и очищение, батюшку, который не просто выслушает исповедующегося прихожанина, а вникнет в его проблемы, объяснит, в чем состоит его грех, даст надлежащий совет и наставление. Ведь, наверное, не просто так в Христианстве к священнику обращаются: «отец» - причем, абсолютно все: и православные, и католики, и протестанты. Его долг любить своих прихожан, как родных детей, жалеть их, прощать и воспитывать на истинных ценностях, в первую очередь, собственным примером. А если приход — это лишь обременительная работа, дающая заработок, то о каком сострадании, любви к ближнему и вере в Бога можно говорить?
Будучи неисправимым романтиком, я никак не могла смириться с окружавшей меня суровой действительностью, прагматичностью и продажностью людей, несправедливостью жизненных обстоятельств, со всеобщим поклонением «Золотому Тельцу», так хотелось найти в этом чуждом моей душе мире островок тепла, бескорыстия, искренности и любви. Мне всегда было хорошо в храме — любом, куда бы я не заходила: сладкий аромат церковных благовоний, колыхание теплого воздуха, поднимающегося над горящими свечами и лампадами, придающее особую выразительность ликам святых, их внимательные и строгие взгляды, проникающие в самое сердце. Они как будто вопрошали: «Кто ты и зачем пришла сюда, чисты ли твои помыслы, открыта ли твоя душа, готова ли, как сосуд, наполниться истиной, любовью к ближнему и верой в неизбежную победу добра? И сможешь ли ты отринуть мишуру и тщету материального мира с его сиюминутными ценностями, пожертвовать своими личными интересами и сражаться, не жалея живота своего, с силами зла?» Сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди, громко выстукивая одно-единственное слово «Да». Как же я была счастлива, когда в соседней деревне освятили полуразрушенный храм, с каким энтузиазмом принимала участие в его восстановлении, работая на субботниках, какую радость испытывала от сознания, что и мои пожертвования помогают восстанавливать оскверненные манкуртами стены, возводить новые купола и выстилать полированными каменными плитами провалившийся за годы разрухи пол! А как ликовало мое сердце, когда впервые по всей округе разлился праздничный звон новых колоколов!
Мне очень понравился священник другого храма, который крестил моих детей, да и он, видимо, почувствовал мое состояние: распахнутость навстречу Божественному свету, абсолютное доверие и готовность последовать за пастырем по пути совершенствования своей души, потому что подошел ко мне после службы, заговорщицки подмигнул и спросил: «Ну, как я сегодня проповедовал? Понравилось тебе? Ты так меня слушала — давно я такого не видел! Приходи в храм почаще — будем беседовать, постараюсь ответить на все твои вопросы» и благословил меня. К сожалению, его храм находился довольно далеко от нашего городка, да и добираться приходилось с пересадками, а дети мои были тогда совсем маленькими, оставлять их было не с кем, вот я и решила, что, как только они хоть немного подрастут, мы вместе будем ездить туда на службы. Однако, нам не суждено было встретиться еще раз: батюшка скоро умер, и даже могилку его мне не удалось навестить, ведь он был необыкновенным священником, и его похоронили в Троице-Сергиевой Лавре, рядом с другими монахами. Я часто о нем вспоминаю: его способность говорить об очень сложных вещах просто и доходчиво, доброжелательно и ласково: так опытный садовник заботливо готовит почву, удобряя и увлажняя ее, чтобы осторожно взрастить на ней нежный, прекрасный цветок, не повредив его ненароком каким-нибудь грубым или неосторожным движением, но пестуя и лелея, на радость себе и окружающим, не забывая, тем не менее, во-время обрывать уродующие его сухие листья или отцветшие лепестки.
Как первый счастливый брак с любимым и порядочным мужем осложнил мою жизнь после его ранней кончины, потому что никто не мог выдержать конкуренции с почти идеальным образом, так и впечатление, произведенное на меня замечательным батюшкой, тоже сыграло со мной злую шутку, потому что я наивно полагала, что и остальные клирики так же мудры, терпимы и искренне любят своих прихожан, ведь «Бог есть любовь». Увы, восстановление заброшенных церквей и строительство новых храмов потребовало такого огромного количества священников, что выбирать и отсеивать профнепригодных, наверное, просто не было никакой возможности. Поэтому на «теплые», по их мнению, местечки устремились те, которым не хотелось надрываться на «грязной» работе, а для получения «чистой» профессии, учиться желания не было - вот и нашелся легкий выход. Конечно, они не собирались ни Господу служить, ни о пастве своей радеть, ведь просто хотели удобно устроиться в жизни.
Помню, что однажды спросила, по совершенно конкретному случаю, у нашего молодого священника: «Как может человек, который не вылезает из храма, совершать такие чудовищные поступки: неужели он не боится кары?» А он мне абсолютно спокойно ответил: «А ты что: действительно думаешь, что все, кто ходят в церковь, верят в Бога ?» Я удивилась: «Конечно, а иначе зачем туда ходить?» Он рассмеялся и сказал: «Ты наивная, как ребенок. Тебе давно пора повзрослеть! Даже священники не все в Господа верят, а уж прихожане-то...» Вот и получилось, что в нашей непредсказуемой стране уже однажды пройденное стало повторяться на новом витке, только вместо высокомерных чинуш, презирающих простых граждан и возомнивших себя «элитой», которые заполняли всевозможные рай-, гор-, об- и прочие «комы» КПСС, на измученный лишениями народ, устремившийся в храмы, чтобы обрести там надежду, веру и утешение, теперь пренебрежительно фыркали новоиспеченные пастыри, призывающие прихожан покаяться абсолютно во всем и за всех — как, например, за расстрел царской семьи, но при этом не отказывающие себе в простых земных радостях: выпить рюмашку-другую водочки, закусив добрым кусманчиком свининки во время Великого поста, или предаться плотским утехам со своей прихожанкой, ведь жена, с которой прожито двадцать лет, давно надоела, да и дети что-то не радуют, а молодое тело, видимо вдохновляет на духовные подвиги. А у другого, очень нетерпимого к малейшим грешкам своих прихожан, батюшки дочь начинает вести раннюю половую жизнь, которая приводит к рождению ребенка вне брака, а сын бросает детей и жену, превратившуюся в инвалида в результате несчастного случая, и женится на молодой и здоровой. Я описываю только те случаи. которые происходили на моих глазах, а сколько подобного творится по всей России — достаточно постоять в очереди перед Храмом Христа Спасителя, когда туда привозят из-за границы мощи святых. Люди собираются со всех концов страны и за долгие часы ожидания выплескивают свою боль и обиду на чванство и грубость пастырей — вот бы послушать это все кому-нибудь из иерархов церкви, может, стоило бы поответственнее подходить к подбору кадров!
Но это еще только полбеды. Батюшки-греховодники стараются окружить себя такими же преданными лично им прихожанами, которым позволено, если не все, то очень многое. Лицемерие и ханжество очень быстро охватывает целые приходы, из которых настоящие верующие бегут в другие церкви, чтобы не погрязнуть ненароком в грехе осуждения, ведь глаза видят, уши слышат, а голова думает и делает выводы. И как-то совсем не хочется исповедоваться перед таким «батюшкой», выворачивая себя наизнанку, чтобы услышать очередной унизительный комментарий, похожий на заметку из «желтой» газетенки, а не на совет мудрого наставника. В свой первый храм я проходила одиннадцать лет и была непосредственным свидетелем разворачивающегося на моих глазах процесса загнивания и разложения прихода, причем моя семья продержалась там довольно долго, многие «пионеры» стали разбегаться по округе, как только почуяли этот «душок». Я сначала спорила с ними, пытаясь найти какое-то приемлемое оправдание, действительно, возмутительным фактам, потом долгое время терпела, стараясь проявить смирение, но, когда, по дороге из церкви вместо умиротворения и радости, я стала ощущать тоску и обливаться слезами отчаяния, то поняла, что пора и нам искать себе другую обитель. Последней каплей послужили события, связанные с моими американцами.
Та поездка, которая началась неудачно, с поломки самолета, прошла более спокойно, чем предыдущая. На мое счастье, две клубные претендентки на поездку в США, в качестве поощрения за преданность новой директрисе, не успели сделать загранпаспорта — это стало очевидным уже за неделю до отбытия. У Ларисы, учительницы из православной школы, паспорт был — я ей посоветовала его сделать заранее, поскольку была почти на 100% уверена, что смогу пробить ее кандидатуру, но чванливая начальница предпочла лучше потерять эти два места, чем позволить поехать представителю церкви, так что билась я напрасно. Ее не могло вразумить даже то обстоятельство, что американцам придется сокращать и свою группу, ведь количество визитеров должно было совпадать с одной и другой стороны. Так что отправились мы втроем: Римма и начальница поселились у моей старой знакомой, а меня взяла к себе учительница, с которой мы подружились еще в первый приезд в США, а затем закрепили взаимную симпатию, когда ее семья приезжала в Россию.
Она, не без гордости, рассказала мне, что подсуетилась и первой сумела написать свою фамилию в ставший потом очень длинным список желающих поселить меня в своем доме. Мне было приятно это слышать, потому что, действительно, у меня с прихожанами протестантской церкви сложились очень теплые отношения — рядовые американцы, конечно, с детства зомбируются своими властями, но, тем не менее, способны отступать от навязанных догм под напором фактов, наблюдений и собственного жизненного опыта. Кроме Хелен я не встретила в США ни одного человека, который хотел бы оскорбить лично меня или нашу страну. Кто знает, как бы развивались события дальше, если бы в церкви ее отлучили от русской программы (как намеревалась сделать местная молодежь, но, видно, с ЦРУ им справиться не удалось), а в нашем компьютерном клубе остался бы старый директор.
Мероприятий на этот раз было запланировано значительно меньше, так что я не выматывалась к концу дня. Зато было время пообщаться со старыми друзьями: даже моя американская мама вернулась от сына на пару недель раньше, чтобы повидаться со мной. Знакомые прямо-таки рвали на части, приглашая то на обед, то на ужин, все делились своими новостями, расспрашивали о моей семье и работе. А Олли, мой преданный поклонник и сердечный друг, пригласил нас в ресторан со шведским столом, где так усердно потчевал меня всякими деликатесами, уговаривая попробовать то одно сказочно красивое блюдо, то другое, что на обратном пути мне стало дурно от обжорства, поэтому я улеглась на заднем сиденье и затаила дыхание, опасаясь, что не дотяну до дома и выдам назад все вкусности, испачкав машину — но, слава Богу!, обошлось.
Несколько человек, в том числе и моя хозяйка, начали активно уговаривать меня переехать жить в их страну, оказывается мне и работу подыскали - в местном колледже ушла на пенсию дама, преподававшая русскую литературу. Как раз в то время к их церкви присоединилась одна пакистанская семья, перебравшаяся в Штаты, так прихожане полностью снабдили их всем необходимым для нормальной жизни: и мебелью, и посудой, и бельем, детей определили в приходской сад, помогли снять дом и устроили мужа на работу. Поэтому, когда мне предлагали переезд и обещали помощь, я знала: действительно, не бросят в первое время, помогут устроиться, а потом уже самим нужно будет заботиться о своей семье. Для мужа тоже работу уже подготовили: программисты — востребованная профессия в США. Поскольку я переезжать никуда не собиралась, то отделалась шуткой: дескать, я по образованию специалист по англоязычной литературе, а не русской, поэтому такое предложение принять не могу.
Однако, очень, видно, моим американским друзьям хотелось мне помочь, потому что вопрос этот поднимался неоднократно. Как-то мне пришлось на мероприятии в церкви, при большом скоплении народа, объяснить свою позицию раз и навсегда, чтобы больше не приставали. Я привела такой пример: «Представьте себе, что ваша мать больна, за ней приходится ухаживать, затрачивая большие средства и усилия. А может, бросить ее на произвол судьбы: ведь вам из-за ее болезни приходится несладко, а до выздоровления еще очень далеко. Вы бы поступили так?» Раздалось дружное: «Нет!», а я продолжила: «Россия — моя мать, которая сейчас переживает тяжелые времена. Она серьезно больна и никогда не поправится, если все ее дети разбегутся, оставив ее в беде. Поэтому и я, и моя семья — мы будем терпеть неудобства и помогать Родине победить болезнь. И чем больше мы будем стараться, тем быстрее она выздоровеет. К тому же в вашем городе нет православного храма!» Слушали меня, открыв от удивления рот, но при упоминании о церкви сразу оживились и предложили перейти в их веру. Естественно, я отказалась — в предатели я не гожусь.
Во время нашего визита со мной произошел очередной необъяснимый случай. Весь июнь и в начале июля стояла ужасная жара, но буквально через пару-тройку дней после нашего приезда хляби небесные разверзлись и полил дождь. Солнце оставило тщетные попытки пробиться сквозь низкие свинцовые тучи и воцарился такой мрак, какой бывает лишь зимней ночью, когда покрывающий землю снег не дает темноте одержать полную победу над светом, посылая отражение своей белизны во все стороны — до самого звездного неба. Поднялся штормовой ветер, ломавший ветки деревьев и уносивший их и горы прочего мусора с бешеной скоростью и страшным ревом — казалось, пробудился и вылез из самой преисподней неведомый монстр, наводящий ужас на все живое. Ночью нас ожидало еще одно испытание: бесчисленные каракули сверкающих молний непрестанно вычерчивали на угольно-черном небе злобные заклинания темных сил, грозивших людям неисчислимыми бедами. Одно из них не преминуло сбыться: должно быть, многомиллионный разряд угодил в какую-то электрическую станцию — свет в округе вырубился, а вместе с ним и все насосы, откачивающие воду из подвалов. Вот это уже было стихийным бедствием — сам Президент объявил на следующий день: все пригороды огромного мегаполиса оказались под водой. Мосты снесло бурным потоком вспухших на глазах и взбесившихся дотоле абсолютно безобидных речушек-ручейков. Хваленые американские хай-вэи оказались расчлененными на небольшие отрезки: низины были затоплены, а на более высоких участках скопилось множество автомобилей — бесполезных букашек, которые никак не могли доставить своих хозяев домой. А сами жилища тоже оказались залитыми: у кого пострадал только подвал — в Америке это жилое помещение, обставленное хорошей мебелью и оснащенное дорогой техникой, а от других на виду остались только крыши — урон был нанесен колоссальный. Всем жителям штата — кроме моей подруги. Несмотря на то, что наш дом находился ниже всех в округе, то есть все потоки устремились с окрестных улиц прямо на нас, образовав на проезжей части целое море, глубиной с велосипедное колесо — ребятишки пытались проехать днем — в нашем подвале было абсолютно сухо — ни единой капли! Так что поутру мы отправились помогать соседям — вычерпывать воду из подвалов ведрами. Дон, муж подруги, все время хитро поглядывал на меня. а потом сказал: «Леди, тебя любит Господь!» Мой ошарашенный вид его позабавил и он объяснил: «Всех в округе затопило, кроме нас — потому что в нашем доме была ты!» Вот так я «сотворила» чудо за океаном!
Летний детский лагерь при церкви мне очень понравился, я постаралась многому там научиться, чтобы потом попытаться организовать нечто подобное в своем приходе. Тем более, что к тому времени наш храм уже был отреставрирован полностью, рядом построили церковный дом с просторной трапезной, где можно было бы кормить обедом детей и вожатых. Территория вокруг нашей церкви пока оставалась не обустроенной, вот я и подумала, что с утра ребята могли бы и на приходском огородике грядку прополоть, или камешки собрать и прочий мусор, вскопать клумбы для цветов — да мало ли не тяжелой работы можно было бы поручить детворе, для которой храм стал вторым домом — ведь матерям-то они помогали по хозяйству. В плохую погоду можно было бы что-то делать в помещениях, ведь всегда найдется то, что необходимо протереть или начистить до блеска. После обеда ребятишки могли бы отправляться на опушку ближайшего леса и отдыхать там, играя в мяч и бадминтон, или организовать другие развлечения, а в дождь можно было бы остаться в трапезной и заняться разными видами рукоделия, как это делали протестанты, тем более, что они обещали снабдить нас всеми необходимыми материалами.
Вернувшись из Америки, я сразу же бросилась к нашему молодому священнику и выложила ему все проекты. Мне так хотелось, чтобы и наши дети росли, заботясь о своей церкви, внося свой посильный вклад в ее жизнь, и чтобы научились многим интересным вещам, о которых никогда не слышали раньше, но очень полезным для развития творческих способностей ребенка. И еще в таком лагере дети могли прекрасно отдохнуть и найти себе новых друзей. В общем, я горела желанием устроить такой лагерь на следующий год. Однако, батюшка не разделил моего энтузиазма, отрезав: «Мне этот лагерь не нужен! С ним будет много мороки!» Когда ему необходимо было собрать как можно больше подписей якобы прихожан под просьбой к городской администрации предоставить его семье квартиру вне очереди, и мы все бегали, уговаривая своих коллег и знакомых, никогда не переступавших церковного порога, подмахнуть петицию — ему это было надо, а приходские дети его не интересовали.
Конечно, впечатление от разговора у меня осталось отвратительное, но я не теряла надежду: ведь Арчибальд меня уполномочил передать приглашение посетить США нашему старшему священнику — он был очень заинтригован моими рассказами о нем. Когда наш протоиерей появился ( а к тому времени у него уже существовал еще один приход), я робко поинтересовалась, не хотел бы он посетить Америку. Он отшутился: «Ты чего, Наталья: откуда у меня такие деньги?» Когда я ему объяснила, что его приглашают, так что деньги не нужны, я и сама так езжу, он недоверчиво согласился, а я сообщила о его согласии американцам. Арчибальд прислал мне письмо, в котором благодарил за содействие в организации визита нашего батюшки в их церковь и за помощь, оказываемую его прихожанам во время их пребывания в России. Еще в разговоре с ним в США я вынуждена была объяснить, почему и на этот раз приехали люди из компьютерного клуба, а не из православной церкви. Чтобы коренным образом изменить ситуацию, я посоветовала ему завязать контакты с православной школой, потому что напрямую церквам разных конфессий было бы общаться затруднительно — это мне говорили и в Америке, и в России. Честно говоря, я не понимаю, почему - ведь никто не собирался переманивать другую сторону в свою веру, а все контакты носили чисто гуманитарный характер, но это не моего ума дело. Просьбу я выполнила, осталось убедить младшего священника в том, что никто не покушается на его прихожан. Неохотно, но он все-таки согласился, и мы стали готовить первый визит.
Боже, что началось, когда я сообщила на родительском собрании православной школы о том. что за услуги будут выплачиваться деньги! «Братья и сестры во Христе» перегрызлись из-за желания заработать доллары любой ценой, а «великий ученый», возглавлявший эту школу, хотя не имел ни малейшего представления об организации учебного процесса, видимо, ощутил себя каким-то восточным халифом, во власти которого было либо осыпать золотым дождем своих приближенных (не забывая о себе, любимом) либо отодвинуть в дальний угол неугодных. Это было в сто раз омерзительнее, чем разборки в компьютерном клубе - и американцы, конечно же, сразу почувствовали атмосферу интриг и стяжательства.
Во время первого визита в православную школу, состоявшегося уже следующей весной, протестанты писали письма домой, а я пересылала их по электронной почте со своего компьютера, и, набирая текст, оказывалась в курсе их переживаний. Они были в шоке, особенно те, которых морили голодом хозяева, строго соблюдающие Великий пост - они не постыдились получить деньги на питание гостей, но почему-то забыли купить на них необходимые продукты. Уже упоминавшийся мною ранее «переводчик», который вызвал у американцев неприязнь, граничащую с брезгливостью, но приглашенный мною попереводить в те дни, когда я не могла отменить уроки, тут же, выставив пузо вперед, начал изображать из себя моего начальника и давать указания. Мало того, будучи прихожанами другого храма, эти два добра молодца — директор школы и толмач - отправили с визитом в Америку своего священника, а не нашего, с которым так хотел познакомиться Арчибальд.
Крайней, естественно, оказалась я: наш протоиерей обозлился на меня и, к сожалению, не счел нужным скрывать свою неприязнь: демонстративно отдергивал свою руку, когда в конце службы я подходила целовать крест, во время соборования обходил меня стороной, лишая помазания, а когда я попросила его разрешить мне устроить празднование своего пятидесятилетия в церковной трапезной для многочисленных знакомых-прихожан, он сначала нагрубил мне прилюдно, но потом все-таки смиловался и позволил, при условии, что испеку для него что-нибудь вкусное. Я испекла, только поздравления так и не дождалась, а удостоилась очередного грубого замечания. На нервной почве у меня начался приступ астмы, и дочка повела меня домой. Я еле могла идти, меня душили слезы от обиды: я ни разу не предала свою церковь, сделала все возможное и невозможное, чтобы убедить американцев не открывать протестантский центр в городке, а сотрудничать с нашим приходом, а из меня сделали козла отпущения и третировали неизвестно за что.
Я попыталась на исповеди спросить о причинах такого отношения у младшего священника, но он отказался мне что-либо объяснять, сказав: «Ты виновата, но твоя вина тебе неведома по грехам твоим!» Эту загадочную фразу я не поняла до сих пор. Правда, сотрудники компьютерного клуба мне объяснили: их директриса и Хелен распространили обо мне слух, что, будучи в США, я бессовестно вымогала деньги у их церкви буквально за каждое переведенное слово! Я просто обалдела от услышанного, ведь никогда не просила и не получила ни единого цента, а потом написала обо всем Марджори. Она выяснила, что деньги, действительно, выделили, и немалые, но только не мне, а кому - попробуйте догадаться сами! Еще Хелен и директриса наладили взаимовыгодный бизнес: одна скупала на распродажах по бросовым ценам тряпки, привозила их чемоданами в Россию, выдавая барахло за гуманитарную помощь, а вторая потихоньку распродавала шмотье, но уже по очень приличным ценам, а навар делился пополам — об этом мне рассказали сотрудницы клуба. которым постоянно предлагалось купить что-нибудь американское. Конечно, им не нужны были свидетели, поэтому все средства были хороши. Ладно еще не выставили меня воровкой или проституткой — и на том спасибо!
Особенно обидно мне было, что в мою мнимую «алчность» поверил младший священник, с чьей женой мне пришлось заниматься еще одну зиму — практически целый весенний семестр, только на этот раз уже готовить ее к сдаче госэкзамена, что было гораздо сложнее, ведь, кроме учебника, необходимо было переводить так называемые «тысячи» - определенное количество печатных знаков, составляющих тексты по специальности студента. Она училась на искусствоведа, тексты касались средневековой музыки, когда еще не были придуманы современные ноты, поэтому я парилась над их переводом день и ночь, тем более, что музыкальный словарь она мне так и не удосужилась принести из институтской библиотеки. В итоге она получила на госэкзамене отметку «хорошо» и даже сохранила стипендию. Конечно же, никогда и ничего они мне не платили - и вот эти люди могли с такой легкостью поверить в грязную ложь! Мало того, когда приехала моя подруга-учительница, у которой я останавливалась в США, директор православной школы запретил ее селить у меня, а отправил к своей знакомой. Она позвонила мне и, плача, сказала: « Я так по тебе соскучилась! Столько новостей, о которых хотелось бы рассказать, но меня к тебе не пускают! Прости меня, пожалуйста, это не мое решение! Я тебя очень люблю!» Когда я попыталась поговорить об этом с младшим батюшкой, он даже слушать меня не захотел, а замахал руками: « Я не собираюсь вникать в твои проблемы!» Это я, дура, вникала в его, а мои его не интересовали.
На следующий год, как только американцы приехали к нам с очередным визитом, Хелен, которую я во время первого визита пристроила жить к Ларисе, чтобы они познакомились поближе, и пригласили-таки ее посетить их церковный лагерь, бросилась звонить мне, даже не распаковав чемодан. Она просила меня опять поработать с их группой переводчиком, наговорила кучу комплиментов и сказала, что привезла мне много подарков от друзей. Я зимой не отвечала на ее письма, потому что решила больше не иметь никаких дел с такими непорядочными людьми — от сильнейших переживаний я начала болеть, но наши «замечательные» врачи из местной поликлиники никак не могли поставить диагноз. Однако нервничать мне категорически запретили, потому что каждый стресс вызывал у меня мучительный приступ, после которого я долго приходила в себя. Естественно, я отказалась и от очередной поездки в США, и от сотрудничества с протестантской делегацией в нашем городе, сославшись на плохое самочувствие. Хелен рвалась навестить меня дома и занести привезенные сувениры, но я отговорилась тем, что в квартире идет ремонт, так что сын встретился с ней у подъезда и забрал пакеты с дарами. В качестве переводчика Лариса попыталась подсунуть им свою дочь-бездельницу, самую худшую мою ученицу, которая, конечно, тут же опозорилась, практически сорвав их визит. Они попытались приехать еще раз, и на этом контакты закончились, а православным интриганам так и не удалось побывать в Америке — им просто не дали визу. Так что и в этом мире встречается справедливость. А в моей жизни наметился очередной крутой поворот.
Tags: "История моих ошибок" роман, проза
Subscribe

  • Хотите лечиться? А вот фиг вам!

    Российским пенсионерам в соответствии с приказом № 1067 МинЗдрава от 2 ноября 2019 года отказывают в бесплатной высоко=технологической помощи. И…

  • Звездопад

    посвящается Сереже На крыше ночью кот мяучит: Его пугает звездопад... Не каждый из землян получит Любовь, что дарит звездный взгляд, И в сердце…

  • Не сходить ли нам за грибами

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments

  • Хотите лечиться? А вот фиг вам!

    Российским пенсионерам в соответствии с приказом № 1067 МинЗдрава от 2 ноября 2019 года отказывают в бесплатной высоко=технологической помощи. И…

  • Звездопад

    посвящается Сереже На крыше ночью кот мяучит: Его пугает звездопад... Не каждый из землян получит Любовь, что дарит звездный взгляд, И в сердце…

  • Не сходить ли нам за грибами