Жанна Тигрицкая (junetiger) wrote,
Жанна Тигрицкая
junetiger

Categories:

История моих ошибок. Глава 53. Крутые девяностые.

За пять лет, проведенные со мной дома, сын окреп, и стал проситься в детский сад, ему хотелось в коллектив. Видимо вспоминал ту пару месяцев, что ходил туда, когда я рожала дочку. Правда, нам не везло: первый раз он подхватил краснуху уже через неделю, во второй раз попал с бронхитом в больницу тоже через неделю, а в третий раз заразился гриппом, вызвавшим приступ ложного крупа — я едва не потеряла ребенка, его увезли в реанимацию в областную больницу, а я с новорожденной дочерью осталась дома, бросаясь из одного угла в другой, от отчаяния и страха за жизнь своего драгоценного чада. Слава Богу! - обошлось, но я решила, что лягу костьми, но больше никуда его не отпущу. Конечно, было очень тяжело, ведь разница в возрасте у моих детей небольшая — всего два с половиной года. Но поскольку именно я хотела этих детей, то и рассчитывать ни на чью помощь не могла: моя мать еще при Сереже меня предупредила, что ей внуки не нужны, а Алешина себя показала во всей красе, когда родился наш сын. Когда дочери исполнилось полтора года, я снова начала вязать шапочки и шарфики, только теперь уже на вязальной машине, которую освоила, пока сидела в декретном отпуске. Спасибо Сереже и его бабушке, ведь эта покупка стала возможной благодаря их облигациям — к счастью, Илья, мой высокопоставленный киевский муж, украл у меня не все ценные бумаги, а что-то оставил, чтобы я не заподозрила подвох. Я, действительно, обнаружила, что он-таки пощипал мое наследство, уже вернувшись в Москву, и еще раз убедилась, что была права, оставив этого низкого (не только по росту) человека.
Начиналось последнее десятилетие двадцатого века, великая страна билась в последних конвульсиях, в магазинах была стерильная чистота — не в смысле гигиены, а из-за отсутствия товаров, как продовольственных, так и промышленных. Пока на фабрике была пряжа, я выполняла по две нормы, вязала на машине днем, пока дочь спала, гуляя с ребенком, делала ручную работу прямо на детской площадке, разложив полуфабрикаты на скамейке, а по ночам отпаривала изделия и придавала им товарный вид. Раз в месяц ездила на фабрику сдавать готовую продукцию да получать сырье и зарплату. Денег зарабатывала больше, чем мой муж — старший инженер, даже на сберкнижку откладывала, потому что купить-то, все равно, было нечего. Иной раз приходилось обежать весь городок, чтобы раздобыть детям хлеба.
Правда, моя семья жила, не ведая никаких забот, потому что я каждый день пекла пироги с разными нехитрыми начинками, но они были свежими, ароматными и вкусными, а одежду я вязала и шила сама, начиная с колготок и заканчивая куртками, брюками и комбинезонами, поэтому и дети, и муж выглядели модно и аккуратно. Я еще успевала шить некоторым знакомым — нашему участковому педиатру, прекрасной женщине, которая относилась к моим детям так, как будто они были ее родными внуками, прриятельнице, муж которой помог нам не затеряться в квартирной очереди, а жить в нормальных условиях — мне хотелось хоть как-то отблагодарить этих сердечных и добрых людей за их абсолютно бескорыстную помощь. Конечно, пахала я почти круглые сутки: спать ложилась не раньше двух-трех часов ночи, а в шесть-полседьмого уже вставала — видимо, именно тогда и подорвалось мое здоровье.
Развал экономики продолжался, он и нашу фабрику не миновал: прекратились поставки пряжи, работы не было, а, значит и зарплаты. Как раз в это время сын пошел уже во второй класс школы (первый, называемый «нулевкой» дети посещали прямо в детском саду). Садик наш был ведомственным — от Алешиного института, и мы его просто обожали: если дети начинали баловаться, стоило только пригрозить, что завтра останутся дома — и дисциплина тут же восстанавливалась. Конечно, в саду им было интересно, ведь ребятишки в их группах были воспитанными, а педагоги интеллигентными и опытными, добрыми и любящими своих подопечных — довольно редкое явление, но вот так нам повезло. Мне самой вечером не хотелось уходить из сада — так интересно было разговаривать с одной, самой нашей любимой, воспитательницей - Альбиной Михайловной. Она была уже бабушкой, седовласой, спокойной, рассудительной и ласковой — даже самые каверзные проделки ребятишек не выводили ее из себя, она всегда терпеливо и доброжелательно объясняла детям, почему одно делать можно, а другое нельзя. Она никогда не раздражалась, не повышала голоса, не опускалась до занудных нравоучений, но это не было свидетельством безразличия. Альбина Михайловна пеклась о наших детях, как о своих собственных: в холодную погоду все куртки были застегнуты и шарфы завязаны, в знойный день ребятишки играли в тени деревьев, в шкафчиках был идеальный порядок, а промокшая во время прогулки одежда сушилась на батареях, аккуратно развешенная ее заботливыми руками. А какие необычные поделки мастерили дети на ее занятиях! Она научила их не просто писать и читать, но разбудила у них фантазию и творческие способности, сыграв очень важную роль в их воспитании и будущей взрослой жизни. Огромное ей за это спасибо!
Со школой нам повезло меньше, хоть она и носила гордое имя «гимназия». В начале девяностых в образовании начался настоящий беспредел: пытаясь окончательно и бесповоротно отречься от «старого мира» и сделать себе на этом карьеру «демократа», многие горлопаны ринулись уничтожать имевшуюся систему образования. Директора некоторых школ объявили свои заведения лицеями и гимназиями, хотя по сути ни в материальном обеспечении, ни в педагогических коллективах этих школ ничего не изменилось, просто ввели в учебные планы дополнительные предметы типа риторики или танцев, причем не факультативом, а обязали всех учащихся посещать эти мало кому интересные занятия, проводимые зачастую совершенно некомпетентными людьми. Более того, учителя сами стали перекраивать школьные программы, выбрасывая целые разделы, или отдельные темы, которые им почему-то не нравились.
Амбициозные посредственности беззастенчиво лезли вперед, именуя себя «новаторами» и проводниками прогресса, нисколько не заботясь о том, что подставляют своих учеников, собирающихся поступать в серьезные вузы, ведь, разрушив существовавшую систему обучения, они не только не смогли создать новую, а превратили знания школьников в некое подобие рваного стеганного одеяла, через дыры которого вылезают наружу клочья ваты. Особенно не повезло гуманитариям, ведь в литературе отдал концы соцреализм, в истории герои превратились в мерзавцев, а бывшие враги очутились на пьедестале, но самые большие потери случились на школьной ниве английского языка.
С изменением социального строя и открытием границ, население страны столкнулось с языковым занавесом, пришедшим на смену железному, неожиданно обнаружив, что практически весь остальной мир говорит на одном языке — английском, который в наших школах считался второстепенным предметом, чем-то средним между пением и физкультурой. Те специалисты, чьи знания были, действительно, глубокими - просто не было возможности проявить свои таланты, устроившись работать переводчиком (таких и ставок-то практически не было ни в одной организации, приходилось числиться лаборантами, инженерами и пр.) - наконец-то оказались востребованными и тут же покинули школы. Остались те, которые сто лет тому назад закончили заштатные пединституты, получив в них лишь поверхностное представление о грамматике, а также минимальный набор лексики — для рядовой советской школы этого было достаточно в то время, ведь та жизнь не предполагала никаких личных контактов с иностранцами, поэтому говорить и понимать чужую речь никого не учили, достаточно было уметь прочитать и перевести примитивный текст типа «Семья Петровых на Первомайской демонстрации». И даже таких полуграмотных учителей не хватало, а родители терзали директоров школ, требуя немедленно начать преподавание английского языка их детям прямо с первого класса.
Вот и на меня набросились родители одноклассников сына: «Как тебе не стыдно: ты специалист, а наши дети остались без самого главного предмета в школе! Возьми хотя бы наш класс!» Бесполезно было объяснять, что я переводчик и преподаватель вуза по диплому, а не школьный учитель, тем более не знаю методики обучения маленьких детей, пришлось сдаться и отправиться к директору школы. Как же она обрадовалась, только что не захлопала в ладоши: «Вас прямо Бог ко мне послал!» и начала уговаривать меня взять все пять вторых классов — все равно, только одна подготовка (через месяц меня уже нагрузили по полной программе, передав мне и пятые, и шестые, и седьмые классы, так что на подготовку к урокам у меня времени уходило больше, чем на обучение детей). Женщина показалась довольно милой, без типичного для большинства учителей менторского тона, не хотелось ее огорчать, поэтому взяла всех второклашек. Готовилась к урокам подолгу, нашла методическую литературу, зато занятия получались веселыми, задорными — детям понравилось то, что они могут выражать свои мысли, конечно, пока совсем простые, на чужом языке — в первую очередь я учила их говорить. Конечно, нашлись такие, которым было неинтересно, потому что они вообще не хотели учиться, как-то раз пришлось столкнуться с хамом-папашей, который считал своим долгом самостоятельно исправлять написанное сыном в школьной тетради, причем использовал для этого красную ручку. Если бы он при этом, действительно, исправлял ошибки, но, к сожалению его маленький сын оказался более компетентным, чем его отец с дипломом серьезного вуза — наверное, был хроническим «хвостистом».
Но больше всего меня поразили учителя — такого скопления серости и убожества я не видела никогда! Даже в нашем университете большинство преподавателей были прекрасными специалистами, интеллигентными и образованными людьми, не повезло только кафедре английского языка; в академических институтах вообще контингент отличался не только умом, но и широким кругозором — единственным исключением явилась заведующая библиотекой, видимо, не выдержавшая высокой температуры в очаге культуры. Нет, были, конечно, в школе и очень симпатичные, доброжелательные и воспитанные люди - не сомневаюсь, что и предмет свой они знали хорошо, и умели преподнести его ученикам. Да и всем своим видом и поведением они оказывали воспитательное воздействие на ребят, ведь личный пример — это гораздо более эффективное средство, чем бесконечные призывы и нравоучения, которые никак не затрагивают детские сердца.
Мне очень понравилась женщина-организатор внеклассной работы, которая готовила и проводила все школьные мероприятия, причем делала это блестяще — мало того. что у нее, несомненно, был талант, она еще обладала колоссальным и бесценным опытом, приобретенным за годы работы в «Артеке». Оказалось, что у нас в этом лагере есть общие знакомые, вот с этого и началась наша дружба. Ольга рассказала свою довольно необычную историю.
Родом она была из одной среднеазиатской республики, мама являлась представительницей коренного населения, а папа русским, поэтому она впитала в себя сразу две культуры, да и внешность имела довольно экзотическую: жгучая брюнетка с точеной фигуркой и какой-то восточной пластикой движений. Казалось, надень на нее кимоно — и получится настоящая японка, только характер был у нее непокорный и взрывной. По комсомольской путевке она приехала поработать пионервожатой в «Артек», да так там и осталась, преподавала в лагерной школе историю, потому что закончила пединститут по этой специальности. Как-то раз к ним прислали двух молодых представителей советской науки, чтобы рассказать ребятам о ее достижениях. В лагере они провели всего три дня, но один из них успел по уши влюбиться в очаровательную и загадочную учительницу. Он не скрывал, что женат и имеет ребенка, поэтому Ольга ни на что не рассчитывала. Ее личная жизнь сложилась не очень удачно: предыдущий поклонник, узнав о том, что она носит его ребенка, тут же сбежал и никогда не платил ей алиментов. Она была женщиной гордой, в суд на него подавать не стала, поэтому пахала, как лошадь, чтобы обеспечить дочери приличную жизнь. Конечно, ей хотелось простого женского счастья, любви, крепкого мужского плеча — все это мог бы предложить ей Борис, если бы не был женат, но... Молодые ученые отбыли, прочитав запланированные лекции.
Неожиданно через три месяца Борис вернулся и предложил Ольге руку и сердце — он успел развестись и получил заверение своего начальника в том, что ему посодействуют в получении квартиры, чтобы не делить с женой ту, в которой они в то время жили. Хотя особой любви в ее сердце не было, но Ольгу поразил сам факт того, что ради нее он развелся, не могла же она теперь ответить ему отказом, тем более, что никаких перспектив в «Артеке» не было: ни профессионального роста, ни решения жилищной проблемы, ни возможности найти себе хорошего мужа. Естественно, она приняла его предложение, вот так и оказалась в нашем городке. Однако строительство жилья уже притормозилось, и двум семьям одного мужа пришлось несколько лет жить в одной квартире, при этом обе женщины, ненавидя друг друга в душе, внешне демонстрировали признаки настоящей дружбы, так что скорее напоминали сестер, а не соперниц. Дети тоже быстро нашли общий язык, и сын Бориса помогал Олиной дочери выполнять домашние задания по физике и математике. В новые квартиры мы переехали почти одновременно, мы — в трехкомнатную, а Ольга — в двухкомнатную, недалеко от нашего дома, и мы продолжали общаться, теперь на новом месте.
Муж Ольги писал докторскую диссертацию, часто выступал на международных конференциях, был известным ученым. В это время наука перестала финансироваться государством, поэтому сотрудники разбегались, кто куда мог, чтобы заработать хоть немного денег на прокорм своей семьи. Бориса пригласили в один из зарубежных университетов, он уехал на полгода, Ольга съездила навестить мужа и приобрести кое-что для семьи и новой квартиры. Вернувшись, она сразу пришла к нам, мы просидели почти до утра, слушая рассказы о неведомой нам заграничной жизни. Многое нас поразило, кое-чего мы не поняли, потому что, как говорится, это было совсем из другой оперы.
Никогда раньше мне даже мысль такая в голову не приходила — отправиться в другую страну, тем более, капиталистическую, а тут вдруг так захотелось посмотреть хоть одним глазком на этот зажравшийся процветающий мир, ведь у нас в стране в изобилии было только одно: разнообразные и повсеместные трудности. К тому же телевидение уже начало отрабатывать выделенные бывшими врагами средства для оболванивания нашего неискушенного и наивного народа. Западный мир преподносился не иначе как рай небесный, в котором все люди счастливо живут в комфорте и покое. Это было прямо противоположным тому, что нам внушалось десятилетиями, но мы так устали от лицемерия коммунистических бонз, от лишений и трудностей нашей жизни, что с готовностью попались на эту умело закинутую удочку и поверили в то, что, если и наша страна пойдет таким же путем, то скоро и на нас прольется обильный дождь всевозможных благ, присущих современной цивилизации. А пока продуктов в магазинах почти не было, одежду можно было купить по талонам, которые разыгрывались на работе, причем вещи брали любого размера и фасона, а потом шли на рынок, чтобы поменять на что-то подходящее; зарплату мужу не платили почти полгода, а я уволилась из школы, проболев целых два месяца тяжелым бронхитом — подхватила на работе инфекцию, которая привела к серьезному осложнению. Жить было практически не на что, пришлось продать единственные две вещи, выигранные на работе: стиральную машину-малютку и нарядные туфли, этого вместе с запасенными мной заранее продуктами хватило, чтобы дожить до осени.
Новая квартира располагалась в северном микрорайоне, поэтому необходимо было перевести сына в другую школу, которая из-за переполненности работала в две смены. Ребенка взяли с условием, что я буду преподавать у них английский - выхода не было, поэтому пришлось согласиться. Завучем в школе была знакомая англичанка, чей сын, волею случая, оказался моим крестником: мы очутились в одно время в одном месте, а именно в сельском храме, единственном в округе, куда я привезла детей, чтобы окрестить их. Таню я знала лет шесть — мы познакомились, катая наших сыновей в колясках, не то, чтобы мы дружили, но у нас в гостях они бывали, правда, к себе не приглашали никогда. Зато Танин муж забрал меня из роддома на своей машине, когда родилась дочка, да и с мамой Татьяны мы общались с удовольствием, ведь, когда ребенку исполнилось полтора года, и дочь вернулась на работу, бабушка взяла заботу о внуке на себя, поэтому мы часто гуляли вместе. Вот и в церкви они появились втроем: бабушка, мама и ребенок. Танина мама мне пожаловалась на то, что никто из знакомых дочери не захотел стать крестной ее внука, вот она и решила выполнить эту роль сама, но боялась, что священник не разрешит. Мне стало жаль и бабушку, и внука, поэтому я сама предложила себя в крестные, чем несказанно обрадовала Танину маму. Мне было невдомек, почему никто не захотел связываться с Татьяной, а надо было бы хорошенько подумать.
Причина стала очевидной, как только я начала работать вместе с ней. Она пришла в эту школу года на два раньше меня, в самый разгар «демократической» эйфории, когда коллективы сами выбирали себе руководителей, вот и здесь учителя вынесли наверх самую прогрессивную, как им тогда казалось, свою коллегу, наслушавшись ее сладких речей и щедрых обещаний. Естественно, все оказалось чистейшим враньем, она сразу же превратилась в высокомерную, надменную и грубую мегеру, которая унижала своих бывших коллег на педсоветах, доводя пожилых и не очень здоровых дам до сердечных приступов, а Таня, сумевшая во-время втереться к ней в доверие и получившая вожделенную должность завуча, не только ей в этом усердно помогала, но и организовывала настоящую травлю неугодных, составляя нарушающее все законы расписания уроков: например, первый урок есть, а второго нет, потом третий есть, а за ним опять «окно», и так далее — то есть и нагрузка у человека небольшая, а значит, и зарплата, но при этом он весь день вынужден сидеть в школе.
Английского языка она практически не знала, поэтому и заинтересовать детей не могла, зато весь урок орала, не жалея глотки, да еще и обзывала учеников, от чего родители начали толпами ходить к директору и писать отказы от иностранного языка вообще, либо просили учить их детей немецкому или французскому. Не знаю, зачем она дала мне вторые группы в тех классах, где работала сама — наверное, была уверена в своем превосходстве надо мной, но просчиталась: ученики так полюбили меня и мои уроки, что к директрисе потекла река родителей с просьбой перевести их чад ко мне - получалось, что ее группы таяли, а мои распухали. Этого пережить она не могла и начала меня травить всеми доступными способами: поползло по швам мое расписание, детям она пыталась внушить, что она великолепная учительница с многолетним стажем, а меня чуть ли не из милости взяли в школу, буквально подобрав на помойке. Все это было настолько мерзко, что, если бы не поддержка коллектива, который Татьяну просто ненавидел, я бы не стала дорабатывать до конца учебного года, хотя детей бросать было жалко. Попыталась я обратиться к директрисе, она посоветовала не обращать внимание — видите ли «Татьяна Сергеевна не вполне психически здоровый человек, она не может себя контролировать», но когда я пришла перед отпуском с заявлением на увольнение, была крайне недовольна тем, что опять придется где-то искать учителя английского языка.
Жизнь очень быстро расставила все по своим местам: тем же летом Татьяна опозорилась, подрядившись переводить для группы американцев, которая впервые приехала в наш городок. Иностранцев распределили на постой в разные семьи, пообещав, что за это хозяева тоже смогут съездить в США. Людям есть было нечего, но они дрались за право поселить у себя заокеанских гостей с тем, чтобы своими глазами увидеть, как живет народ в этой сказочной стране. Татьяна, естественно, поселила у себя одну американку.
Ольгу к этому моменту переманили в другую школу — она, действительно, была неистощима на выдумки при организации внеклассных мероприятий, которые всегда проводила с блеском. Чтобы соблазнить ее, директор лицея пообещала отправить ее в США, поэтому ей тоже пришлось предоставить кров одной пожилой леди. Борис был в загранкомандировке, а сама Ольга учила немецкий, вот она и попросила меня помочь ей с переводом, а я, естественно, согласилась: во-первых, чтобы помочь подруге, а во-вторых, я никогда не упускаю шанс попрактиковаться в языке, который обожаю с детства. За пару недель до приезда группы меня пригласили поработать переводчиком, обещая заплатить приличные деньги, и я с удовольствием приняла это предложение. Я даже представить себе не могла, как это событие перевернет всю мою жизнь!
Tags: "История моих ошибок" роман, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments